Том 2. Рассказы - Жан Грива

Я осторожно откинул край одеяла и улегся рядом, положив свою ладонь на ее теплое плечо. Она пошевелилась во сне, но не проснулась. Очень устала. Мне казалось, ее волосы источают запах миндаля.

На рассвете я отправился в штаб батальона получить винтовку. Вернувшись, я застал Иветту в окружении товарищей.

— Я, наверное, выгляжу ужасно, — сказала она весело.

— Ты выглядишь чудесно! — ответил я.

Товарищи уходили на позиции. Мы с Иветтой простились сдержанно, словно стесняясь вчерашней теплоты и близости. Она дала мне свой адрес.

— Если будешь во Франции и к тому времени не забудешь меня, напиши.

— Иветта! — воскликнул я с укоризной, но больше ничего не сказал, просто спрятал бумажку с адресом в карман. — Мне пора. Товарищи ждут. — Я протянул ей руку. — До свидания!

— До свиданья, Хорхе! Будешь во Франции... напиши!

Растянувшись цепочкой, мы шли соединительным ходом, который за ночь выкопал саперный батальон марокканцев. Бруствер из свежей кроваво-красной глины был совершенно лишен маскировки. Я подумал, что эти окопы послужат прекрасной мишенью для авиации и артиллерии фашистов. На пригорке я выбрался из траншеи и оглянулся. Иветты не было видно. Никого там не было видно. И почему-то вдруг мне вспомнились ее слова: «Дождемся ли утра в этих горах?»

— Дождемся, Иветта! Должны дождаться! — почти крикнул я и, спрыгнув с траншеи, бросился догонять товарищей.

3

После той ночи прошло несколько лет. Все эти годы я провел в концентрационных лагерях и не писал Иветте, боясь причинить ей неприятности. Она благополучно пережила последние битвы за Испанию. Об этом я узнал от врача-болгарина, вместе с которым Иветта перешла французскую границу и затем была интернирована так же, как и я. Но поскольку она была французской подданной, ее вскоре отпустили, и она вернулась к отцу. Отец Иветты был рыбак и жил неподалеку от Марселя, в маленьком городе Касси на берегу Средиземного моря. Вот и все, что мне было известно об Иветте. Отправляясь к ней, я понимал, что подвергаю ее опасности, но у меня не было иного выхода: она одна могла мне помочь.

Темной и дождливой апрельской ночью я спрыгнул на ходу с товарного поезда Марсель — Тулон, как только он сбавил скорость. Я привык обходить стороной станции, потому что там всегда дежурили жандармы и сыщики, а встречаться с ними у меня не было ни малейшего желания. Один мой вид мог вызвать подозрение. Костюм мой — смесь республиканской формы и штатской одежды — был вконец затаскан. Правда, его прикрывал изрядно потертый, к тому же тесноватый плащ, полученный от какой-то благотворительной организации. Зеркала у меня не было, но я не сомневался, что похож на пугало: годы, проведенные в концентрационных лагерях, не могли не оставить отпечатка на моем лице. Но хуже всего было то, что в кармане у меня не имелось никаких документов, а я не сомневался, что моя фотография с отпечатками пальцев и особыми приметами хранится в архивах любого департамента и в каждой картотеке гестапо.

Дней десять я скитался по горам вокруг Марселя, выжидая, пока жандармам надоест меня разыскивать. Чтобы замести следы, я пошел даже на хитрость: на берегу реки, выше порогов, оставил смену белья в надежде, что те, кто найдет ее, подумают, будто я разбился о камни, а мой труп унесло течением. И только тогда, спустя десять тревожных дней, я решился наконец приблизиться к маленькому Касси, где надеялся разыскать Иветту.

Спрыгнув с поезда, я больно ушиб ногу о какой-то булыжник, и мне пришлось полежать в кустах, пока утихнет боль. Но особенно медлить было нельзя, я плохо знал дорогу, к тому же идти приходилось в темноте, пробираясь по чужим садам, перелезая через ограды и уклоняясь от встречи с собаками, которых прежде я так любил, а теперь терпеть не мог. К счастью, в эту ночь они не докучали мне. Наверное, дождь и холодный мистраль разогнали их по конурам. Через несколько часов пути я поднялся на пригорок. С него я увидел море и стиснутый скалами Касси. Рассмотрев дорогу, я выбрался на мокрый асфальт и скоро уже шагал по извилистым улочкам города. Иветта рассказывала, что домик ее отца стоит у самой пристани; я без труда нашел его и постучал в дверь.

Я подождал, но никто не отозвался. Тогда я постучал в ставню. За окном послышался сердитый голос:

— Кто там барабанит? Ступайте к двери!

Я вернулся к двери. Она приоткрылась, и в ярком электрическом свете я увидел мужчину лет пятидесяти в одном нижнем белье. Оглядев меня с ног до головы, он грозно спросил:

— Вам что угодно?

— Я ищу Иветту.

— Зачем вдруг среди ночи вам понадобилась моя дочь?

— Пожалуйста, передайте ей, что пришел Хорхе.

— Ее здесь нет, — все так же сурово ответил мужчина, намереваясь захлопнуть дверь.

— Скажите, где мне найти ее? — взмолился я в отчаянии. — Она нужна мне по очень важному делу.

— По важному делу? — в раздумье повторил хозяин. — Ну ладно, войдите!

Я вошел в переднюю. Отец Иветты закрыл дверь на задвижку.

— Проходите!

— Я весь промок. Позвольте оставить плащ в передней.

— Оставьте!

Я скинул плащ, повесил его на вешалку. Мы вошли в небольшую натопленную кухню. В нос ударил запах жареной рыбы, и я невольно проглотил подступивший к горлу комок.

— Обождите здесь, я оденусь.

Не взглянув на меня, он вышел в соседнюю комнату и скоро вернулся. На нем были брюки, на плечи наброшена старая куртка, усыпанная рыбьей чешуей. Подтолкнув ногой ободранный стул, он сказал:

— Почему не садитесь?

Мы сели.

— Ну, рассказывайте, что случилось?

Я замялся. Что мне было рассказывать? Мое молчание разъярило хозяина.

— Вы что, онемели? Говорите, я жду! Давно знакомы с моей дочерью?

— С испанской войны.

Отец насторожился. Достал пачку сигарет, предложил и мне. Мы закурили.

— Значит, с испанской войны, — повторил он. — Скверно вы там воевали. Зачем отдали Испанию фашистам?

— У нас не хватило оружия.

— У вас не хватило мужества — вот в чем беда! — почти крикнул отец Иветты. — Вы фашистам