Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Франция нам не помогала, — сказал я, но мой собеседник не слушал меня.

— Позор, дважды позор! — крикнул он. — Теперь они повсюду, эти синие нацистские фазаны. Республика погибла. Давно хворала, давно подгнивала, а теперь совсем погибла.

— Еще не все потеряно, — возразил я.

Он грохнул кулаком по столу.

— Все потеряно, все! Когда я вижу на улицах Марселя этих кичливых фазанов, этих живодеров-бошей, у меня сердце кровью обливается. Вы виноваты. Если бы разбили фашистов в Испании, то и Франция осталась бы свободной.

— Мы тут ни при чем, отец, — не уступал я.

— Вы скверно воевали.

— Мы отлично воевали.

— От-лично-о! — процедил сквозь зубы отец, но тут же смягчился. — Кое-кто, конечно, воевал неплохо. Но этого мало. И во Франции кое-кто воевал неплохо, но этого мало. Все должны были воевать, а все не воевали. Потому-то вас одолел Франко, а нас — Гитлер.

— Иветта отлично воевала, — сказал я, и отец совсем растаял.

— Ну, только честно: меня не посрамила?

— Иветта отлично воевала, она у вас отважная.

— Не врете?

— Нисколько.

— Но теперь-то и она пропащая душа, — с грустью произнес отец.

— Пропащая?

— Она так переменилась! Потянуло ее, видите ли, на легкую жизнь. Вот и меня оставила...

— Оставила? — воскликнул я.

— Да, — тихо ответил отец. — Оставила. Видать, мечтает поймать в свои сети одного из синих фазанов. Для меня больше нет Иветты, умерла...

— Вы преувеличиваете.

— И не думаю. Мне даже стыдно бывать у нее.

— А где она живет?

— Пускай себе живет где хочет.

Лишь спустя некоторое время я выяснил, что Иветта живет в Марселе и работает буфетчицей в одном из баров испанского квартала. Я пытался убедить отца, что в этом нет ничего предосудительного, но он стоял на своем: тот, кто сейчас поит и кормит мерзавцев, тот и сам мерзавец. На это я возразил ему, что он своей рыбой тоже кормит мерзавцев. И отец задумался.

— А что делать? — вздохнул он. — Не могу же я съедать весь улов. И на что прикажете жить? На одной рыбе далеко не уедешь.

— Вот видите! — воскликнул я, надеясь, что теперь мне удастся переубедить его. — Ей ведь тоже на что-то надо жить! Она ведь тоже должна где-то работать.

— Она могла бы работать у меня, — пробурчал отец.

— А рыба тоже идет гитлеровцам, — сказал я, и отец был вынужден согласиться.

— Все идет гитлеровцам, все.

Отец угостил меня холодной жареной рыбой. Я ел все подряд, и это нравилось хозяину. Он принес из чулана бутылочку красного вина. Мы наполнили стаканы и чокнулись.

— Вы заночуете у меня? — спросил он.

Я решил обо всем рассказать ему. Хозяин выслушал меня и задумался.

— Это хуже, если вас разыскивает полиция. Но на улицу я вас не выгоню. Можете остаться. Ко мне никто не заходит. Только сами не показывайтесь на улице.

После ужина он отвел меня в комнату Иветты.

— Здесь все как прежде, — сказал он. — Мне все кажется, она одумается, вернется к отцу.

— Как ее здоровье? — спросил я.

Отец рассмеялся.

— Кто ж в ее годы на здоровье жалуется! Мне бы такое здоровье, я бы горы сдвинул.

Комната Иветты была небольшая, но уютная. Посредине, изголовьем к стене, стояла чистенькая кровать.

— Здесь она спала, — сказал отец. — Если вам будет холодно, возьмите еще одно одеяло... Вон там, в комоде.

Отец один за другим выдвигал ящики, пока не нашел одеяло.

— Вот здесь ее платья, — отец приоткрыл шкаф, стоявший у двери. — Видите, какой порядок. Иветта была очень аккуратная. Чистоту любила... Вся в мать! А это ее книги, — продолжал он, подходя к старомодной резной полочке. — Она много читала. Мы-то с матерью думали — будет у нас ученая, да ничего не вышло. Значит, не судьба...

Отец говорил об Иветте так, словно она была покойницей. Меня это раздражало, но я не смел ему перечить. И все же я понял, что отец не так уж сердит на Иветту, как могло показаться с первого взгляда. В душе он по-прежнему любил ее, только виду не подавал по суровости своей рыбацкой натуры.

Отец погасил свет и открыл окно. Комнату наполнило свежее дыхание моря.

— Давно не проветривал, — сказал он и, выглянув в окно, продолжал: — А дождь как будто перестал, и ветер утих. Завтра пойду в море.

Я опустился на стул и молчал. За окном, у мола шумело море — раздольное, свободное, вечно беспокойное море. Я воспринимал его рокот не только слухом, но каждым своим нервом, каждой клеткой. И мне казалось, что весь городок, примостившийся на прибрежных скалах, слегка вздымается и опускается на волнах, словно грудь человека. Я, наверное, стал чересчур чувствительным. Я, наверное, стал похож на волка, годами таившегося от своих преследователей, которому в каждом шорохе чудится ружейный выстрел.

Отец закрыл окно и снова включил свет. Только тогда я заметил на стене в дубовой раме портрет красивой женщины. Где я видел это лицо? Нет, конечно, не Иветта, но такая же хрупкая, те же тонкие черты, те же темные густые волосы, те же губы, тронутые милой улыбкой.

Я встал и подошел поближе.

— Моя жена, мать Иветты, — сказал хозяин, перехватив мой взгляд. — Когда-то слыла первой красавицей в городе. Из-за нее я такое... Вы никому не расскажете?

— Мне здесь некому рассказывать.

— А Иветте не расскажете?

— И ей не расскажу.

Он принес еще одну бутылку вина. Мы выпили, и он продолжал.

— Восточнее Касси стоит над морем крутая скала. Мы зовем ее скалой Смертников. В былые времена с нее сбрасывали осужденных преступников. И вот с этой скалы я в драке столкнул своего соперника. Не рассчитал, ударил сильнее, чем следовало... Она была и впрямь хороша, понимаете! Просто писаная красавица. Я чуть с ума не сошел.

— Он разбился?

— В лепешку. Скала-то метров в восемьдесят. А под нею камни и вода. Потом люди говорили, что он забрался туда пьяный и свалился.