Том 2. Рассказы - Жан Грива

Женя приоткрывает дверь, в руках у нее мешочек с чаем. Увидев Яна лежащим в кровати, она смеется.

— Какой же ты стеснительный! А что бы ты делал, если бы тебе пришлось лежать в больнице? Там бы за тобой ухаживала не одна женщина.

Сняв с гвоздя тулуп Яна, она укрывает его, заботливо укутывает широкие плечи одеялом и садится на край кровати.

— Так, теперь лежи и не двигайся. Скоро поспеет чай. Малиновый. Самое лучшее средство от простуды.

— Женя, не надо, — шепчет Ян и берет ее руку. — Ничего серьезного нет. Так просто...

— Ах ты, хитрец! — Женя наклоняется и обнимает горячую шею Яна.

На улице воет метель, бросая в оконные стекла пригоршни колючего снега. А на горячей плите шумит чайник, шумит, шумит, и постепенно этот шум переходит в какую-то грустную, непонятную мелодию. Наконец вода в чайнике начинает бурлить, из него вырывается струйка пара, потом целое облако, и вот уже на плиту с шипеньем скатывается первая капля кипящей воды.

Женя вскакивает, подбегает к плите, снимает чайник.

— У меня есть пять картофелин, — вспоминает она. — Может, испечь тебе?

— Нет, не нужно, оставь.

У Жени только один стакан. Она долго греет его над плитой, чтобы не лопнул от горячей воды. Заварив малину, она подает больному стакан с темно-бурым напитком.

— Бери скорее, мне горячо. Сахар получишь на будущий год.

Ян, смеясь, приподымается, берет стакан, дует на чай, сделав глоток, восклицает:

— Горячий!

— Как первый поцелуй, — смеясь, добавляет Женя.

Ян ревниво косится, но Женя понимает его взгляд и виноватым тоном поясняет:

— Я имею в виду твой...

— А может, еще чей-нибудь?

— Нет, у меня никогда никого не было.

Боясь обжечься, Ян пьет маленькими глотками. Женя с удовольствием смотрит на него, приговаривая:

— Пей, пей, налью еще. Чайник полон.

В комнате заметно потеплело. Дрова сгорели, в плите тлеют красные угли. Женя ворошит их обгорелой палочкой, закрывает вьюшку, потом наливает еще стакан чаю и возвращается на прежнее место. Они неторопливо пьют и разговаривают о разных пустяках. Ян понимает, что нужно сказать о завтрашней поездке, но никак не может решиться. Женя сегодня такая милая. Зачем омрачать ее счастье тревогой и беспокойством? Нет, не стоит. Возможно, все обойдется благополучно...

Угли дотлели и покрылись белым налетом. В комнате стало совсем тепло и уютно. И если бы снаружи не завывала вьюга и в окна не билась метель, можно было бы подумать, что вдруг наступила весна, прекрасная, чудесная сибирская весна, с ее теплыми ветрами, пестрым разноцветьем и ароматами загадочной тайги.

— Забирайся под одеяло, простудишься, — шепчет Ян Жене после долгого молчания, хотя знает, что в комнате тепло и простудиться нельзя.

Девушку смущает и волнует горячее дыхание Яна. Стесняясь, она раздевается в углу, поспешно забирается под одеяло и закрывает им пылающее лицо. Ян принимает ее в свои сильные объятия. Сейчас он желает одного: чтобы это длилось вечно и чтобы никогда не наступал день с неизбежным холодом, голодом, трудом и суровым долгом.

Но даже в эту ночь — прекраснейшую ночь их юной жизни — Земля продолжала вращаться и время неумолимо спешило вперед. И не успели они закрыть усталые, отяжелевшие веки, как на затянутые морозными узорами оконные стекла уже легли голубовато-серые тени рассвета. Женя проснулась первая.

— Ян, может быть, ты сегодня останешься у меня? Ты ведь болен. Пойдешь на холод — опять простудишься.

— Нет, милая, — он впервые произносит это слово. Произносит так, словно стыдится этой ночи и переполняющей его нежности. — Мне надо идти. Командировка.

— Надолго уедешь?

— Нет, скоро вернусь.

Женя обнимает его, шепча:

— Не представляю, как я без тебя... Я буду ждать... С утра до вечера буду ждать.

Ян целует ее и, мягко отстранив, встает, одевается, выпивает два стакана холодного малинового отвара, настоявшегося, красного, как кровь, и прощается.

— Жди. Как только вернусь, сразу приду к тебе.

Женя выходит с Яном на улицу, провожает его взглядом до тех пор, пока он не исчезает в белом тумане метели.

Кони запряжены. Ветер рвет и треплет сено в плетеном кузове саней, раздувает гривы и хвосты лошадей. В комнате председателя волостного Совета сидят вооруженные люди в тулупах и валенках. У стола стоит долговязый, городского вида юноша в старомодном пальто, в руках у него портфель и счеты. Ян Элкснитис сразу узнает его: так может выглядеть только приехавший из уезда бухгалтер. Председатель подает ему наган, но бухгалтер отказывается.

— Я не умею стрелять, — мямлит он. — Я еще никогда в жизни не стрелял.

— Бери, пригодится, — протягивая наган, говорит ему Ян Элкснитис.

— Только не расстреляй все патроны сразу, последний оставь для себя, — полушутя-полусерьезно советует Семенов. — И проверь там все как следует. Все-то продукты они с собой в лес вряд ли могли утащить. Наверное, кулакам раздали, часть попрятали, раскидали. Все, что найдете, в книгу записывай.

— Понятно, — отвечает приезжий и, взяв наган, неумело запихивает его в карман пальто. С кем имею честь познакомиться? — спрашивает он, глядя на Элкснитиса.

— С руководителем операции Яном Яновичем Элкснитисом, — отвечает Семенов. — Отныне вы ему подчинены, как говорится, душой и телом.

— Слушаюсь, товарищ Семенов, — отвечает по-военному приезжий, затем вежливо кланяется Элкснитису и приятным певучим голосом представляется: — Аким Никитич Черепов, помощник заместителя старшего бухгалтера уезда. Моя семья всегда преданно служила правительству. Отец в конце прошлого столетия был бухгалтером в Новониколаевском банке и уважаемым человеком. Деньги любят честных и преданных людей.

— Это вы хорошо сказали, — усмехается Семенов. — А где сейчас находится ваш уважаемый папаша?

— В четырнадцатом добровольцем ушел на фронт, дослужился до капитана, но в смутное время пропал без вести, — грустным, но по-прежнему певучим голосом говорит Аким Никитич, и в глазах его сверкают слезы.

— Ладно, биографию по дороге доскажешь, — резко обрывает его Ян и командует: — По ко-о-ням!

Семенов выходит проводить отъезжающих. Все усаживаются в сани, и застоявшиеся кони галопом несутся по широкой, занесенной снегом степной дороге. На передних санях запевают: