Том 2. Рассказы - Жан Грива

Зима. Тысяча девятьсот двадцать второй год. Уже шестой день в алтайских степях свирепствует сибирская метель. Толстым слоем снега она покрыла низины, засыпала овраги и степные дороги. Ветер затягивает снегом колодцы, вдувает колючую снежную пыль сквозь оконные и дверные щели в сени, в комнаты, наметает сугробы до крыш, а кое-где и до самого конька.

В помещении волостного Совета, полутемном от заснеженных окон, сидят два человека. Укутавшись в овчинные тулупы, они засунули руки в шерстяных варежках в рукава и зябко втянули головы в плечи. Один из них еще совсем молодой, стройный, в черной барашковой шапке. Другой — средних лет, с усами и глубоким сабельным шрамом на левой щеке. Папаха его небрежно сдвинута на затылок, взгляд хмурый, выражение лица твердое и непреклонное. Ударив кулаками по столу, он решительно говорит:

— Надо ехать, Ян Янович! Ничего не поделаешь, надо ехать...

Младший еще глубже засовывает руки в рукава тулупа, еще больше втягивает голову, словно желая спрятаться от собеседника, от жалобного воя ветра, от метели в степи — от всего мира. Старший, скручивая козью ножку, продолжает:

— Вчера одна линия еще работала. Звонили из уезда. Банда капитана Зверева разграбила лесничество, забрала продукты. Рабочие голодают, понимаешь? — Закурив и выпустив клуб серого дыма, сразу же подхваченный и развеянный гулявшим по комнате ветром, он продолжает: — Надо расследовать это дело, и пора покончить с бандитами! Во имя революции — надо ехать!

Молодой все ниже клонится к столу, зябко кутается в мягкий тулуп, а в ушах все звучат слова начальника:

— Направляю с тобой шесть самых отважных, самых лучших, надежных ребят. Маловато, знаю. Но в случае чего звоните в уезд. Да, маловато, но не ехать нельзя, понимаешь? Нельзя...

Ян Элкснитис молчит. Трудно отказаться, но еще труднее дать согласие. Ведь ему всего-навсего двадцать два года. Как еще хочется жить, работать, учиться, любить! Да, любить. Ведь он еще по-настоящему и не знает, что такое любовь, женская ласка, семья, дети. Ему было девятнадцать лет, когда он оставил родителей и вместе с красными стрелками ушел из Риги, воевал на многих фронтах гражданской войны и остался жив-здоров. А вот теперь, когда нужно победить лишь голод и разруху, чтобы начать настоящую жизнь, приходится снова брать в руки оружие. Как сказать об этом Жене, маленькой, веселой московской студентке, с которой он сдружился с первого же дня?

— Настоящий солдат так долго не раздумывает, — говорит Семенов, сердито бросая на пол окурок. — Тряпка ты, не мужчина.

Ян Элкснитис поднимается. Голубые глаза серьезно смотрят на командира. Крепко сжат рот, над губой еле пробивается первый пух.

— Товарищ Семенов, я поеду, — твердо говорит он. — Я поеду...

Сильные руки Семенова хватают плечи юноши, лицо расцветает в улыбке.

— Я, наверное, обидел тебя? Прости, погорячился. Потрепала нам нервы война, сам понимаешь. Теперь слушай: поедете завтра утром на подводах. К тому времени из уезда должен прибыть бухгалтер. Поедет с вами, составит опись недостающих продуктов. Действуй именем революции, круто и решительно. Видать, в этом деле не только бандиты замешаны. А теперь иди маленько отдохни да собирайся. До свиданья!

Они прощаются, и Ян Элкснитис выходит в сени. Дверь замело снегом, открывается с трудом. Колючий снег обжигает лицо. Завывает и повизгивает ветер, а дырявые водосточные трубы полуразвалившейся церковки гудят, словно орга́н.

Ян прямым путем направляется в сельскую школу к учительнице Жене. Школа уже вторую неделю закрыта — нет дров. Окна затянуло льдом и занесло снегом. Только одно окно наполовину оттаяло: за ним живет комсомолка Женя, добровольно приехавшая в Сибирь работать учительницей.

Женя, Женя — какое красивое и звучное имя! При мысли о ней по спине перестают бегать холодные мурашки и в жилы вливается удивительное пьянящее тепло. Женя, Женя...

Да, она дома. Она стоит у плиты и заталкивает в топку толстые сырые поленья, с которых каплет грязь.

— Ян! — восклицает она удивленно и, вытирая фартуком мокрые руки, спешит навстречу. — Я ждала тебя позже, когда комната нагреется. Почему у тебя такой мрачный вид? Ты замерз?

Ян вешает тулуп на гвоздь у двери, стряхивает с шапки снег и вешает ее на тулуп.

Спутавшиеся под шапкой льняные волосы спадают на высокий лоб, а голубые глаза с грустью смотрят на девушку.

— Был в Совете, решил зайти, — смущаясь, говорит он. С языка готовы сорваться теплые, нежные слова, но они остаются невысказанными. Он всегда такой: избегает чрезмерной нежности, немногословен, неуклюж. Ян не знает, что такая сдержанность девушке больше по сердцу, чем потоки красноречия. Что стоят слова, если нет красоты душевной!

Женя стряхивает приставшие к темному ситцевому платью кусочки бересты, накидывает на плечи шерстяной платок.

Ян садится на скрипучий табурет, Женя — напротив на край кровати. Смеркается. Оконные стекла тускнеют, точно покрываются налетом пепла. Женя кладет руки на сильные плечи Яна.

— Рассказывай, что нового, — спрашивает она, прижимаясь щекой к его прохладному, заросшему пухом лицу. — Уж не заболел ли ты? Дай-ка пульс.

Женя кладет руку Яна на свои теплые колени, нащупывает пульс и считает:

— Раз, два, три, четыре, пять... У тебя учащенный пульс! — восклицает она. — Ты заболел. Я тебя не отпущу домой, окончательно простудишься. Раздевайся и ложись на мою кровать! Я приготовлю горячий чай.

Ян знает, что он здоров как бык. И если сердце бьется быстрее обычного, то это от близости девушки. Но ему очень приятно, что Женя считает его больным и заботится, как о малом ребенке. Только как же быть: ему ни разу не приходилось здесь оставаться! Нет, он приляжет так, одетый.

— Раздевайся! — торопит Женя, наливая в чайник звенящую льдинками воду. Она сдвигает поленом раскаленную конфорку, и на закопченном потолке отсвечивает колеблющийся красноватый круг. — Раздевайся без стеснения, я выйду в сени!

Поставив чайник на плиту, Женя выходит. Ян нехотя снимает одежду, отсыревшие валенки, носки и забирается под одеяло. Грубые холщовые простыни так холодны, что Янис даже поеживается. Ступни ног