УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

Ксения Ивановна узнает голос председателя товарищеского суда Кравцова. Его статьи часто появлялись в газете.

— На десять нельзя, я очень занят. На пять можно, — мрачно отвечает ответственный секретарь.

— Ладно, уложусь в пять. Так вот, слушай: ты же знаешь, как я сектантами интересуюсь. И вдруг вчера узнаю, что наш преподобный пресвитер Шекунов бросил свою жену с четырьмя детьми и переезжая с места на место укрывался от алиментов. А вчера его обнаружили у нас в городе.

— Ну и чего же ты хочешь от меня? — спрашивает уже менее мрачно секретарь.

— Хочу, чтобы ты взял у меня статью, вернее, фельетон об этом фарисее, который, возведя очи к небу, живой к богу лезет, призывает верующих возлюбить ближнего, как самого себя, а своих детей обрекает на голод. Вот я и написал фельетон. И, представь, почти без помарок. Злость писать помогала.

— Давай фельетон!

Молчание, шорох бумаги, довольный голос ответ секретаря.

— Ну, что ж... Хороший фельетон. Здорово раздраконил святошу!

— Значит, даешь зеленую улицу?

— Ага! В воскресный номер ставлю. Пусть после утреннего моления святой отец почитает, — смеется секретарь. — Ксения Ивановна, — зовет он, — прошу вас, отнесите срочно в набор материал и заодно подождите там полосы. Да что вы такая бледная? Нездоровится? Может, Эллу вызвать, а вы домой пойдете?

— А ты не спрашивай о здоровье, а лучше похлопочи о путевке в дом отдыха для товарища, — говорит Кравцов, сочувственно глядя на мертвенно бледную Ксению Ивановну.

— Ничего... ничего, я неплохо себя чувствую, — побелевшими губами бормочет она и выходит, крепко сжимая в руках старый портфель, где лежит материал, срочно идущий в набор.

Еле передвигая ноги, Ксения Ивановна идет до угла улицы, но потом поворачивает не налево к типографии, а направо и садится в автобус.

Сквозь шум и звон, которыми наполнена вся голова, она слышит страстный и печальный голос пресвитера: «И будут поносить нас и преследовать за то, что веру в душах своих растим, как злак добрый. И клеветою обольют нас и словами унизят за то, что исповедуем веру истинную...»

...Через каждые пять минут ответсекретарь хватал телефонную трубку и звонил в типографию:

— Ну что, пришла Казанцева?

Ему неизменно отвечали:

— Нет, не приходила, А полосы готовы.

Через час за полосами послали уборщицу.

9

Партийное собрание в редакции газеты было бурное.

— Судить! Непременно судить Казанцеву! — твердо сказала председатель месткома Астафьева. — Вы поймите, товарищи, ведь это разглашение редакционной тайны! И кому отдала Казанцева важный материал? Главарю секты, который, узнав о грозящей ему опасности, тут же сбежал, забрав отданный ему Казанцевой фельетон товарища Кравцова. И снова годами будет скрываться от уплаты алиментов.

— Вы давно работаете в нашей редакции, товарищ Астафьева? — спросил от-ветсекретарь.

— Двадцать лет, Петр Сергеевич, то есть в десять раз больше, чем вы. А что?

— А сколько лет работала в редакции Казанцева?

— Она поступила, кажется, на два года раньше меня. Но почему вам нужны какие-то анкетные данные? Почему вы со мной так говорите? Приберегите этот тон для Казанцевой, к которой, кстати, вы всегда благоволили...

— Зинаида Дмитриевна! Зачем так резко? Мы собрались не для того, чтобы обмениваться колкостями. Перед нами стоит очень трудней задача, — заговорил заместитель редактора Зимовец.

— Да, пусть Петр Сергеевич договорит, — вмешался Секретарь партийной организации Чебоксаров, ведущий собрание.

— С разрешения собрания я задам вам, товарищ Астафьева, еще один вопрос, — спокойно продолжал ответсекретарь, — давно ли Казанцева попала в сети баптистов?

— Я не знаю... Откуда я могу это знать? — раздраженно ответила Астафьева.

— Давайте прекратим пререкания, товарищи! — вспылил Чебоксаров.

— Дайте мне слово, — Попросил Молчавший до этого времени литсотрудник отдела пропаганды Савченко. — Вот В этом-то и заключается горе, товарищ Астафьева, что мы все не можем сказать, как давно ушла от нас к баптистам Казанцева. Оказывается, никто из нас не знает, Чем она жила, к чему стремилась, какой духовной пищей питалась. Вдумайтесь в это. Ведь это ужасно! Мы упустили человека, а теперь кричим: «Судить, судить Казанцеву!» Имеем ли Мы право на суд?

— Вы, товарищ Савченко, стали обеими ногами на чисто евангельскую платформу: «Не судите, да не судимы будете», — криво усмехнулась Астафьева.

— Дайте мне слово, — сказала бухгалтер Сыромятникова. Ее круглое миловидное лицо было в красных пятнах. — Я, как член месткома, заявляю, что курьер Казанцева не могла жаловаться на невнимание с нашей стороны. Когда ее мать умерла, мы собрали деньги на два венка, местком выделил средства на оркестр...

— А когда она потом три месяца лежала больная, одинокая, предоставленная сама себе, вы, Екатерина Степановна, навещали ее, как член месткома? — бросил в упор Сыромятниковой Савченко.

— Я этого не могла делать. У меня уйма работы, общественные поручения, двое детей... А почему вы сами, товарищ Савченко, не навещали ее? Почему не постарались проникнуть в ее внутренний мир? А мне эти требования теперь предъявляете. — Сыромятникова надула полные, ярко накрашенные губы.

— Да поймите же, что к больной удобнее было приезжать не мужчинам, а женщинам. Естественно, что Казанцева скорее потянулась бы к женщине и ей открыла душу. Неужели непонятна такая простая истина? — пожал плечами Зимовец.

— И вы, Александр Иванович, туда же? Ну, попросите слова и говорите.

— Дайте мне слово! — потребовала Астафьева. — Зачем подтасовывать факты? Это неправда, что Казанцева три месяца лежала всеми нами брошенная! Уж такая забота была нами проявлена, что дальше некуда. Эллу к ней прикрепили, и девочка после работы ездила обслуживать вашу замечательную Казанцеву: топила, убирала, бегала в магазин, вслух ей газеты читала... Проводила у нее время до поздней ночи...

— Это неправда! — перебил ее Безбородко.

Чебоксаров махнул рукой, но уже не остановил его.

— Это неправда! — повторил Безбородко. — Элла — вертушка, безответственная девушка. Она всего две недели ходила к больной Казанцевой, а потом с радостью оставила ее на попечение баптистки-вербовщицы Устиновой, которая, окружив больную материнской заботой, выходив ее, вовлекла потом в секту. Я все узнал от самой Казанцевой, от Устиновой и от живущих поблизости людей.

— Прежде чем судить Казанцеву, давайте прислушаемся к своей совести! — сказал Савченко.

— Ну и судите себя! А я себя виновной не считаю. Моя совесть чиста, чиста! — закричала Астафьева.

— Как бы не так! — неожиданно для всех выкрикнул Чебоксаров. — Верно сказал Савченко: упустили человека!..

Партийное собрание в редакции продолжалось...

У доски объявлений

1

Капитан первого ранга Кондрашов уже два года был на пенсии. Но каждый его день был до краев полон неотложными, важными делами.

Кондрашова избрали