Том 2. Рассказы - Жан Грива
Боцман и капитан покинули буксир в последний момент. Боцман, успевший прихватить связку веревок, перекинул ее спасенным. Моряки ухватились за нее и, перепрыгивая с одной льдины на другую, спешили покинуть место катастрофы, по которому вела прицельный огонь вражеская артиллерия.
— Пить! — попросил Петров, на мгновенье очнувшись от беспамятства. — Пить!..
Сестра снова поднесла к его губам кружку с водой, плохо себе представляя, где, в каком мире, чем сейчас живет только что прооперированный, весь обмороженный моряк.
Вглядываясь в бледное лицо капитана, она вдруг вспомнила недавно полученное из осажденного Ленинграда известие, что ее муж, с которым они прожили почти двадцать лет, пал смертью храбрых, защищая этот город. Потом память ее обратилась к девятнадцатилетней дочери Шуре, в первые же дни войны ушедшей на фронт вместе с другими комсомольцами медицинского института. Как давно не получала она от нее вестей, впрочем, лучше уж эта неизвестность, подумала она, чем неумолимая правда. Да, да, неизвестность всегда оставляет хоть капельку надежды, облегчает эту невыносимую боль каждодневного ожидания. Иначе не вынести такого существования.
Наверное, Шура находится где-нибудь под Ленинградом, в партизанском отряде, а может, на Тихвинском фронте или на Крайнем Севере, тогда, конечно, как она сообщит матери о себе? И вообще — не все ведь погибают. Многие вернутся домой с победой, и, разумеется, среди них Шура.
Девочка обязательно окончит институт и станет хорошим врачом. Разве не она сама, и до войны работавшая в госпитале медицинской сестрой, уговорила дочь поступить в медицинский? Чем плох ее замысел? Теперь требуется столько врачей. Ну, если не врачом, то хирургической-то сестрой Шура спокойно может работать. Как-никак два года проучилась, а это что-нибудь да значит.
В окно палаты сквозь дымовую завесу, застлавшую кронштадтское небо, пробился и снова погас бледный солнечный луч.
Грохотала артиллерия, рвались снаряды.
Ленинград был скован жестокими морозами, его душила костлявая рука гитлеровской блокады.
Никогда еще за всю свою историю этот прекрасный город не видел такого страшного Нового года.
Андрей Андреевич Петров внезапно поднялся и сел на своей койке, оторвав медсестру от ее размышлений.
— Держись, боцман! — выкрикнул он громко. — Цепляйся за льдину! Веревку, веревку хватай...
Льдина, на которой с трудом удерживался боцман, угрожающе затрещала. Потом, вдруг перевернувшись тыльной стороной, как огромная крышка, плюхнулась на то место, куда для спасения боцмана капитан швырнул веревку:
— Все, Валя, это все... Тут уж ничем не поможешь, ничем...
Положив ладонь на грудь капитана, сестра снова ласково его уложила.
— Лежите, лежите... Вам нельзя двигаться. Хлебните-ка.
Она поднесла к губам больного кружку с чаем, и капитан стал жадно пить, булькая и давясь. Пил он машинально, бессознательно, потому что в густом дурмане наркоза ему чудилось, как клокотала вода вокруг его тонущего корабля, как падали и взрывались снаряды, чавкали, переворачиваясь в густой шуге, льдины.
— Спокойно, Валя... У меня теплые носки... отличные носки... не чувствую холода... ноги у меня крепкие. Держись за мой локоть. Моряки молодцы. Моряки не сдаются... — Он не договорил и снова погрузился в сон.
Сестра заботливо укрыла больного, укутала одеялом гипсовые обрубки и, сидя у постели, продолжала думать о своей разоренной военными бурями семье.
Тяжелым ударом была для нее гибель мужа. Однако сознание того, что на полях войны ежедневно погибают сотни, тысячи солдат и изменить здесь что-либо не в ее силах, сознание того, что враг должен быть побежден, а победа не дается без жертв, понемногу примиряло ее с собственной участью — с неизбежным.
И если уж так суждено, то, пожалуй, пусть пуля, граната или бомба разом покончат с нею самой, только бы не пришлось испытывать нечеловеческие страдания, какие выпали на долю этого капитана.
Что касается судьбы дочери, тут дело иное. Она ведь совсем еще девочка, жизни не видела, ушла на фронт прямо со школьной скамьи. Все же надежда тонкой шелковой нитью связывала мать с дочерью, и в сознании матери та еще жила, дышала, боролась и однажды, в день Победы, обязательно возвратится в родной Ленинград. Возвратится домой, и они снова будут вместе. Вдоволь наплачутся слезами радости и начнут новую жизнь.
Шура не погибнет, как ее отец, Солдаты, Шурины товарищи, не оставят женщину в беде, как не оставил свою радистку Валентину Громову капитан. Она жива, ампутировали только кисть левой руки, а ноги она не отморозила. Капитана нашли на льду совсем раздетым, с окровавленными ногами, в одних носках. Спасая девушку, он отдал ей и сапоги, и капитанский китель, и перчатки. Мужчины не легкомысленные создания, не то что некоторые из нас, женщин. Они великодушны, в случае нужды готовы тут же прийти на выручку, частенько собой жертвуют.
Больной учащенно дышал и потел, как в лихорадке. Его голубые, глубоко запавшие глаза почти не открывались, то и дело вздрагивали плотно сомкнутые, обведенные чернотой веки. Грудь прерывисто вздымалась, будто больной хотел, но никак не мог выдавить из себя стон, будто не позволяли крепко стиснутые челюсти. Он метался на больничной койке, ему не хватало воздуха.
Сестра побежала за врачом. Когда они оба вернулись, капитан все еще продолжал бороться за свою жизнь с вьюгой и льдинами.
Опытный врач сразу же понял: это агония. Он сделал капитану инъекцию и, поправляя одеяло на его ногах, тихо, самому себе сказал:
— Сделано все возможное. Медицина тут бессильна. К сожалению, бессильна. Обморожение очень тяжелое, очень. Да и сердце...
Врач направился в палату, расположенную рядом, в которой лежала Валя Громова.
Больной меж тем успокоился, а вот сестра наоборот — совершенно потеряла покой. Больше она уже не думала о своих близких, все ее помыслы занял находившийся под ее присмотром чужой человек, которому угрожала смертельная опасность.
Если уж врачи не в силах ему помочь, так что же может сделать она? Как облегчить его страдания? Может, он хочет передать кому-нибудь из близких свою последнюю волю, слова