Том 2. Рассказы - Жан Грива
К вечеру Рихард Глазуп сошел на маленькой станции, где пассажиров ждал автобус, который тотчас отправился в районный центр. Рихарду надо было сойти на полпути и пройти от остановки километра два. Он уже издали увидел почерневшую соломенную крышу хутора Кезбери и огромный клен, пламенеющий как факел в последних лучах заходящего солнца. Листву, очевидно, уже прихватили первые заморозки, которые осенними ночами подкрадывались из Ведьминого болота раньше, чем в других местах. Но когда выкопают отводной канал, то болото осушат, а на его месте будут плодородные поля — здесь посеют овес, посадят картофель.
«Все это, конечно, хорошо, необходимо, — думал Глазуп, медленно шагая к дому. — Но на кой черт понадобилось мелиораторам уничтожать это вековое дерево, равного которому во всей округе не сыщешь? Не знают они, конечно, что этот клен видел смерть отца, не говоря уже о песнях любимой иволги матери».
Мысли Рихарда прервал Пиксис; он выбежал навстречу, виляя хвостом, радостно повизгивая. За ним шла озабоченная мать.
— Все же ты приехал, сынок! — воскликнула она, обняв Рихарда только что вытертыми, но еще влажными руками.
Чувствуя обычную сыновнюю неловкость, когда мать горячо выражает свою любовь, Рихард снял рюкзак:
— Возьми, мать, гостинцы привез...
— Дай посмотреть на тебя... Как давно ты не был... — Она взяла рюкзак, но все не могла оторвать взора от сына. — А у нас все честь по чести, лето выдалось сухое. Сеном весь верх коровника забили, картофеля и свеклы поросенку хватит. Все бы ладно, да вот отцовский клен...
Рихард посмотрел на пышную его верхушку, в которой гасло сияние заходящего солнца. Дрожащие при легком дуновении ветерка листья пылали, как мерцающие угли костра. «И такая красота должна сгинуть из-за этого проклятого Ведьминого болота», — подумал Рихард.
Рихард вошел в дом, повесил на гвоздь пальто, берет.
— Что это ты мне понавез? — спросила мать, разбирая рюкзак. — Консервы. Белый хлеб. А зачем? У нас пекут куда лучше. Чай вези назад. У меня полынь в пучки связана и высушена от желудочных болей, мята от нервов. Сон не берет последнее время. Все клен на уме. И перед глазами тот ужасный час. Ты-то не видел, Рихард! Хорошо, что спрятала тебя в коровнике в сено, а то бандиты могли бы застрелить. Помнишь?
— Меня-то за что? — садясь за стол, спросил Рихард. — Я ведь тогда совсем мальчишкой был. Хотел на помощь бежать, а ты дверь заперла на засов.
— А отца за что? — И сама ответила: — За то, что в кулацком доме жить устроились. Говорили, среди этих убийц был и хозяйский сын, Кезберис, в полиции служил раньше. Я, правда, не поручусь. Пришли ночью, переодетые, будто ряженые. Вывели отца в одной рубашке, привязали вожжами к клену и застрелили. Отец и словечка не успел молвить. Свесил только на правый бок голову и сник. — Мать, всхлипывая, продолжала: — До самой смерти я этого не забуду. Звери! Сколько они людей сгубили! Рассказывали, что потом поймали их в лесу, пришел им конец.
— Что мы все об этом? — тихо сказал Рихард. — Что было, то прошло. Такой уж тогда жизнь была. Но с чего же мне насчет клена начать? Пойти к председателю?
— Я уж со всеми говорила, везде слезы лила, а они все отнекиваются. Запланировано, мол, так тому и быть. Из-за одного клена километровый крюк канал делать не может.
— И все-таки с кого мне завтра начать?
— С мелиораторов, — мать не без натуги справилась со сложным для нее словом. — С их начальника. А если не поможет, то иди к председателю колхоза. Вы же с ним свои люди, дружили раньше. Ну, а если уж и здесь не удастся, то в Риге.
— Несерьезно это, мать, — возразил Рихард. — С кем я из-за одного дерева стану говорить в Риге? Да за это время клена уже не будет.
— Вы, рижане, вовсе о нас, сельских, не думаете, — упрекнула мать. — С Риги бы и начать все дело.
— Ты ведь меня сюда позвала, и я приехал, — нервно ответил Рихард. Волнение матери стало казаться ему чрезмерным. — Обо всем переговорим и уладим здесь. Мало ли в Латвии деревьев, к которым людей на расстрел ставили. Все как памятник не сохранишь.
— А ты где-нибудь еще встречал такой клен, как наш? — воскликнула мать. — Красавец, богатырь! В газетах писали, что...
Поняв ход мыслей матери, Рихард ее перебил:
— Писать-то пишут, но всегда ли это помогает? Вот встретил недавно лесничего из Лауциене. Несмотря на все его просьбы и укоры, такие же мелиораторы на его глазах своротили три старых дуба. Это ведь лесничий рассказывал, ему и карты в руки, а ты хочешь, чтобы я...
— Попытайся, — уже сдержанней попросила мать. — Как-никак не местный ведь ты, рижанин.
— Попробую, мать, — успокаивал ее Рихард. — Потому и приехал.
— Бог тебе в помощь! — перекрестилась мать, а Рихард улыбнулся:
— Что там твой боженька! Если люди не помогут...
— Так уж мир устроен, — согласилась мать. — Что человек решит, тому и быть.
Так завершился этот вечерний разговор в Кезбери об отцовском клене. Прихлебывая чай из мяты, мать рассказывала о колхозе, о том, как подвигалась уборка урожая, как шло дело на копке картофеля, а Рихард — об Иманте, его успехах в музыкальной школе.
— А ты все мастеришь свои скрипочки? — спросила наконец мать, и Рихард ответил ей с улыбкой:
— Есть такой грех, да только в свободное время...
— Это тебе от отца передалось, — сказала мать. — Он был мастер на все руки, и все-то ему удавалось.
Хорошо еще, что мать ничего не спросила о Джине. Ее она невзлюбила с самой свадьбы, потому, наверное, и промолчала. Да и что там спрашивать? Столько лет прошло. Живет со своим учителем, растит новых детей, а об Иманте и не обмолвится.
Довольная приездом сына, мать спала той ночью крепко, а вот нервам Рихарда хваленый чай из мяты не помог. Он вертелся с боку на бок на льняной простыне под стареньким, но теплым одеялом на отцовской кровати, и мысли о клене и завтрашнем разговоре все лезли и лезли в голову. Может, сунуть деньги мелиораторам, если все просьбы останутся