Том 2. Рассказы - Жан Грива

В то октябрьское утро Имант, собрав портфель и захватив скрипку, отправился, как обычно, в музыкальную школу. Выпив утренний кофе и проводив сына, Рихард Глазуп принялся мастерить очередную скрипку. Голоса пяти уже звучали в концертах симфонических оркестров, а на шестой играл сын. И все же снова и снова он обращался к наследию великих мастеров — Страдивари, Гварнери, противоречивым их суждениям о своем высоком ремесле... Глазуп отлично знал: если берешься делать скрипку, торопливость, риск нужно исключить. Это не то что дом, который строители — кровь из носу — должны сдать в положенный планом срок и потому порой допускают неточности и даже грубые промахи. Скрипка — инструмент сложный, тонкий, с душой и голосом человека. В мелодии ее слиты воедино серебро и медь. Для деки Глазупу посчастливилось найти редкостный материал — вековую ель. Да и сохла она, очевидно, добрую сотню лет. Он раздобыл ее, когда на бывшей рижской барахолке сносили старые склады скобяных товаров. Узнав об этом, Глазуп был тут как тут. Их кровля опиралась на мощные деревянные колонны. Когда один из рабочих ударил топором по толстой балке, словно раздался стон, подобный человеческому, и на какое-то мгновение замер в воздухе.

— Отдай мне эту балку на скрипки, — попросил Глазуп.

— Гони трояк да забирай отсюда побыстрее!.. — ответил рабочий. — А то на дрова пойдет...

Когда Глазуп вез балку на грузовике домой, он представлял себе, как в одном из лесов Латвии могучая ель раскинула свой зеленый шатер и все ветры и лесные птицы пели в нем свои песни. И в ушах Глазупа уже звучали голоса сделанных его руками новых скрипок, которые в концертных залах заставят людей и радоваться и грустить.

Да, материалом для скрипичных дек Глазуп был обеспечен до конца дней своих, и если Имант унаследует отцовское ремесло, то эта чудесная, равномерно высохшая за десятилетия еловая колонна послужит и сыну для его смычковых.

Но куда трудней найти такого же качества клен для низа скрипки. Клен труднее поддается сушке: твердые и мягкие слои древесины отдают влагу неравномерно. Порой это проявлялось лишь тогда, когда работа над инструментом была уже завершена. И такие скрипки могли пригодиться разве только для ресторанных оркестриков, где царят ударные.

В дверь постучали: это почтальон принес письмо. От кого бы? Вот уже десять лет, как он развелся с Джиной, она редко подавала о себе весть. Глазуп надел очки и взглянул на конверт — от матери. На синеватой в клеточку бумаге Рихард прочел короткое послание: «Дорогой сынок! Как твои дела? Спаси нас! Мелиораторы от Ведьминого болота копают канал прямо через сад и хотят спилить отцовский клен. Я просила их, но уговорить не могу. Если сможешь, помоги. Что же ты не приехал убрать сено с лесного лужка? Хорошо, что колхоз выручил. Будь здоров! Любящая тебя мать.

Отцовский клен!.. Любящая тебя мать...

Рихард Глазуп снял очки, закрыл глаза, и вот зашумел огромный старый клен у хутора Кезбери, листья при легком дуновении ветерка зазвучали... Ранней весной на серебряных своих дудочках выводили трели жаворонки, в голых еще ветвях пели скворцы, а росистым ранним утром иволга, любимая птица матери, заклинала дождь, выводя свое «тиль-ри-лири-ла».

Отец на самодельной скрипке, которая и по сей день висит на стене в комнате Рихарда, умел передавать все коленца птичьих песен, виртуозно подражал самым сложным руладам соловья. Эта старая скрипка и породила, наверно, любовь Рихарда к скрипичному делу. Ему он отдавал все свое свободное время, жертвуя иной раз и отпуском.

«Что же ты не приехал убрать сено с лесного лужка?» — спрашивала мать, и Рихард мысленно ей ответил: «Я не мог, в сенокос не дали отпуска. Только неделю назад освободился, да Иманту надо ведь идти в школу». И сам же выругал себя: «Как это — не мог? Надо было настоять на своем. Не лги! Ты просто увлекся новой скрипкой. Будь откровенным хотя бы перед самим собой! Нельзя так! Мать стара, и ей без твоей помощи трудно...»

Рихард склонился над столом, где уже была приготовлена колодка для скрипки, и на обратной стороне материнского письма написал несколько строк сыну: «Имант, я уехал на хутор. Еда в холодильнике. Не транжирь деньги, живи бережливо, а главное — учись и занимайся скрипкой поусерднее. Думай о стипендии и о своем будущем! Я, наверное, вернусь не скоро. Прочти, что написано на обороте, и все поймешь. Отец».

По пути на вокзал Рихард завернул в магазин и набил рюкзак разной снедью: а то еще мать подумает, что сын живет бедно. Правда, не будь страсти к скрипкам, Рихард, столяр реставрационной мастерской, всегда нашел бы возможность подработать как следует. Не зря же знакомые говорили, что у Глазупа золотые руки.

Конечно, Рихард мог бы жить и лучше, не мешай ему эта страсть. «Случается и так: девять ремесел, десятое — голод», — обычно отшучивался с помощью пословицы Глазуп, когда об этом заходила речь. Он все понимал, но так хотелось хоть раз в жизни создать инструмент, подобный тем, что у Страдивари и Гварнери! И тогда после концертов Иманта мировые знаменитости будут оставлять на этой скрипке свои автографы и спрашивать: «Где взял ты это чудо? В ее звучании серебро и медь». А Имант ответит: «Ее сделал мой отец, Рихард Глазуп, и подарил мне для первого концерта».

Разве этой мечте не стоит посвятить жизнь? Старый инструмент, висевший на стене, всегда напоминал об отце. Он хоть и не разбирался в вязи нот, но играл на этой скрипке не просто музыку, а свою жизнь, чувства и переживания, играл многообразные настроения этого пестрого мира, шум ветра, шелест листвы старого клена, птичьи песни. Вот почему Рихард с малолетства навсегда остался верен скрипке. В те дни отец с помощью рубанка, резака и наждачной бумаги не мог сделать того, что сегодня сын, вооруженный всем современным инструментарием. Отец ничего не знал о специальной колодке для скрипок, не слышал о «янтарном лаке». Свою скрипку он покрасил коричнево-красным бейцем и покрыл каким-то плохоньким лаком, чтобы придать блеск да легче было смахивать пыль. Футляр для скрипки — его отец тоже смастерил сам как умел. Правда, схож он был скорее с гробиком. Впрочем, отец иногда делал и гробы. Ведь в