Том 2. Рассказы - Жан Грива
Хвалебные отзывы подогрели мое любопытство, и я решил познакомиться с Августом Вердынем. Идти далеко не пришлось, мастерские находились в двух шагах от магазина.
Среднего роста, широкоплечий, круглолицый, голубоглазый, и нос типично латышский — прямой... Это мог быть только он, и я с ним сразу заговорил по-латышски. Приятно удивившись, Вердынь протянул мне свою крепкую, жилистую руку. Так мы тогда познакомились и сдружились.
Его жене Ионе в ту пору было слегка за сорок, а дочери Лайме лет пятнадцать. Теперь — я знал это из писем — Лайма закончила сельскохозяйственный техникум и в том же колхозе работала садовницей.
Лайма запомнилась мне тоненькой, непоседливой девчушкой, вся в мать: такая же смуглая, лицо продолговатое, глаза карие, а волосы черные как смоль. От Августа, кроме латышского имени Лайма, в ней не было ничего.
Помимо этих чисто дружеских воспоминаний меня в письме заворожила фраза «В садах цветет миндаль...». Слова эти столько волнений, печали вызвали в душе. Цветущий миндаль я впервые увидел в Испании, в восточных Пиренеях. Вокруг грохотали вражеские пушки, погибали мои товарищи, последние дни доживала Испанская республика, а в долинах цвел миндаль. Потом еще две весны кряду я любовался цветеньем миндаля через колючую проволоку концлагерей в южной Франции...
И я решился: поеду.
Кавказ меня встретил синим небом и ласковым солнцем. Со взлетной полосы, с подсохшего, в зеленой травке, поля в Адлере тянуло душистым теплом, как от хлеба, только что вынутого из печи. Перед зданием аэропорта в толпе встречающих я увидел Лайму. Она внимательно приглядывалась к пассажирам и, кажется, не узнавала меня. Стоит ли удивляться? Целых десять лет минуло. Тогда волосы у меня были светло-каштановые, а теперь седые, к тому же черный берет на голове... И располнел изрядно, стал больше прихрамывать... Зато Лайма ничуть не изменилась, округлилась, правда, похорошела. Ну конечно, двадцать пять лет, никаких горестей в жизни не знала, никаких забот о детях, о семье.
Я поднял руку и крикнул:
— Лайма!
Глянула на меня оторопело, подбежала, обняла за плечи, чмокнула в щеку. А я наклонился, поцеловал ей руку, про себя отметив, что рука у нее шершавая, и немудрено — у какой садовницы найдете вы ухоженные руки? Лайма смотрела на меня, смущенно улыбаясь, но карие глаза светились радостью.
— Простите, что повезу вас на вездеходе, — сказала она. — В горах весна, ручьи и речки из берегов вышли, местами дорогу размыло...
— Как хорошо вы научились говорить по-латышски! — удивился я. — При первой встрече, помнится, нам трудно было объясниться.
— Я теперь много читаю и с отцом говорю только по-латышски, — сказала она, укладывая мой чемодан в машину. — Не хотите перекусить перед дорогой? Может, зайдем в буфет?
— Можем, конечно, зайти, только ни есть, ни пить не хочется. Пьянею от вашего воздуха.
— Тогда поехали! Пока доберемся до дома, обед будет на столе.
— Ну и прекрасно! — сказал я, усаживаясь рядом с Лаймой, уже звеневшей ключом зажигания.
— Отец тоже собирался приехать вас встретить, — сообщила она, — да председатель как раз сегодня надумал собрать правление колхоза. Что делать, горячая весенняя пора.
— Понятно. Машины, тракторы, ремонты...
— Нет, у отца все дела переделаны. Другие отстают. А его бригада даже грамоту от райкома получила.
— Лайма, а вы отлично водите машину!
— Да кто же нынче не умеет машину водить! — рассмеялась она.
— Я, например.
— Не может быть!
— Представьте себе. Машина есть, а водить не могу. Врачи справку не дают. Левый глаз никудышный.
— Что с ним такое?
— С войны. Результат трех контузий.
— А палец? — продолжала она расспрашивать, покосившись на мою левую руку. — Его где потеряли?
— Где ж еще, на фронте. Осколком оторвало.
— У отца те же беды. То старая рана заноет, то осколок в плече засвербит. Знаете что, давайте не будем об этом. Не люблю разговоров о войне. Действуют на нервы. Я дитя мирных лет...
Мне и самому хотелось в этот прекрасный весенний день позабыть все прошлые невзгоды и просто любоваться природой, вдыхать полной грудью хрустальный горный воздух, наслаждаться жизнью, той, что мне еще отпущена. Я с жадностью смотрел вокруг себя, запоминая, переживая увиденное, как будто собирался запечатлеть все это в памяти навечно. Из труб домов, купавшихся в бело-розовой пене цветущих садов, в синее безветренное небо поднимались столбы серебристого дыма. Коровы на лугу степенно щипали сочную траву. Потешно вскидывая короткие хвосты, носились ошалевшие от весны ягнята. В садах и виноградниках трудился народ. По небу растянулся журавлиный косяк. По морю к югу плыл пассажирский теплоход, белый, величавый, словно лебедь. Птицы летели на север, люди стремились на юг, к солнцу, к весне.
Добравшись до подножия гор, повернули влево. И пошла петлять ухабистая дорога, то забираясь в гору, то снова скатываясь в долину. Рядом с нами почти безотлучно бежал бурливый, клокочущий и вспененный поток, спешил доставить к морю зеленую воду талых снегов. С удочкой в руках промелькнул мальчишка, примостившийся на опрокинутой над ручьем ели. И я себе живо представил, как, преодолевая встречный поток, вверх поднимаются голубые форели. Так и мы взбирались по петлявшей и весенними ручьями размытой горной дороге.
— Я даже не знаю, как мне вас называть, — долгое молчание нарушила Лайма. — Отец и мать вас называют просто Робертом.
— Зовите и вы меня так.
— Как-то неудобно, а отчества не знаю...
— Латыши отчества не употребляют. Людей близких называют по имени, а когда требуется более официальное обращение, тогда по фамилии.
— Так, может, и мне называть вас по фамилии?
— Ни в коем случае, Лайма! Десять лет назад, когда впервые встретились, вы меня называли дядей Робертом. Можно и так. Мы ведь не чужие.
— Десять лет назад... — покачав головой, в раздумье проговорила Лайма. — Вспоминается как в тумане. Мне было пятнадцать. Юная, глупая... Я, случайно, вам