Том 2. Рассказы - Жан Грива

В Бискайском заливе туман рассеялся, однако буря продолжала свирепствовать.

«Мемеле» окружала необозримая, вздыбившаяся стихия, подобно тому как одинокий караван терзает буран в пустыне.

Ветер, тучи, встающие стеной волны — вода, вода, вода!

Моряки понимали, что не могут, не должны сдаваться, что никто им не поможет, если судно станет тонуть. Они одолеют шторм, эту не знающую жалости стихию, ибо только стойкость и мужество способны спасти их самих и маленькую морскую красавицу «Мемеле», в трюмах которой драгоценный груз для родной Риги.

К вечеру третьего дня ветер стал понемногу ослабевать и вскоре утих совсем. Однако расходившийся океан по-прежнему продолжал буйствовать. Редкие и не слишком высокие зеркально-гладкие волны все еще перелетали через борт и ударялись в стены кают. Корпус корабля, вихляясь из стороны в сторону, то и дело взлетал высоко на гребень волны, чтобы в следующее мгновение снова ринуться в образовавшуюся между волнами глубокую пропасть.

Около полуночи в ярком лунном свете капитан Зариньш заметил, что с крышки люка, закрывавшего вход в трюмы, волной сорвало часть брезента. Дело не шуточное — в трюмы могла попасть вода!

— Спущусь проверю, — сказал капитан смертельно уставшему Миезитису, который снова стоял у штурвала. — Будет нужно, кликнем подмогу.

Едва капитан покинул штурманскую рубку, как в носовую часть судна ударила десятиметровая волна; разбившись, она залила белой пеной палубу и понеслась к штурманской рубке, стекло одного из иллюминаторов не выдержало и с хрустом вылетело, Миезитиса обдало струей холодной воды. В то же мгновенье раздался громкий крик. Миезитис узнал голос Зариньша. Он рванул дверь рубки, но капитана нигде не увидел, его смыло в океан.

Миезитис замедлил ход судна и подал сигнал тревоги. Открыв каюту Виртманиса и крикнув: «Капитан за бортом!» — он кинулся на палубу, схватил спасательный круг. Приглядевшись, метрах в десяти за кормой он увидел на гребне большой волны что-то темное — это был капитан Зариньш. Миезитис размахнулся и швырнул спасательный круг, но тот упал где-то в стороне от потерпевшего. Не раздумывая, штурман в полном смысле слова сорвал с себя сапоги, рывком скинул бушлат и прыгнул за борт...

Виртманис меж тем возился в своей каюте. Он еще не вполне осознавал всю серьезность происшедшего и мешкал умышленно. Ему вовсе не улыбалось очутиться за бортом: «Пусть капитанский любимчик Миезитис поусердствует. Ничего не случится». Виртманис вышел из рубки в тот момент, когда матросы втащили капитана на палубу. Он был без сознания и только-только начал приходить в себя.

Миезитис все еще оставался в воде. Подоспевшая тем временем новая волна подхватила его в свои объятия и с чудовищной силой ударила о борт. Когда матросы бросили спасательный круг, Миезитиса на поверхности видно не было.

До рассвета бороздила «Мемеле» безмолвные воды, но штурмана так и не обнаружили, он исчез навсегда.

Целый день просидел Виртманис в рубке, носа не высовывал. «Чего тебе стыдиться, чего бояться? — шептал ему на ухо чей-то голос. — Никто ведь не знает, что Миезитис тебе первому сообщил о случившемся и ты нарочно, только бы самому не прыгать за борт, волынил. Никто не знает об этом, никто...» Но совесть все-таки заговорила, ее суд был честен и справедлив: «Негодяй ты, негодяй! Из-за тебя погиб человек, какой человек...»

Виртманис больше не мог выдержать суда своей совести. Он встал и как побитый, шатаясь, спустился вниз, постучал в дверь капитанской каюты, несмело ее открыл.

Зариньш спал; радист с минуту стоял молча, вслушиваясь в прерывистое дыхание спящего. Наконец капитан открыл глаза и, увидев радиста, спросил:

— Прогноз?

— Нет, товарищ капитан, — необычным, чужим голосом произнес Виртманис. — Товарищ капитан... Миезитис погиб... Миезитис...

Горло у него перехватило, слова давались с трудом, но не говорить он тоже не мог.

— Товарищ капитан!

— Не скули! — прикрикнул на него Зариньш, явно не понимая сути того, что ему пытался рассказать Виртманис. — Прекрати, моряки слез не льют. Моряки... должны стиснуть зубы...

Радист провел ладонью по мокрым щекам и замолк.

Там, за кормой, шумели воды Бискайского залива, те самые воды, которые навсегда поглотили штурмана Миезитиса.

Буря кончилась, но в душе Виртманиса она только начиналась. Как ни бодрился он, как ни старался держаться, мучила совесть. Она обращалась к нему, как следователь к подсудимому, на ясном, однако суровом языке, не упуская ни одной, даже самой незначительной подробности, ни одной тайной мысли.

«Кто ты такой? — спрашивала она много раз. — Кто ты такой? Человек или дерьмо? Отвечай! Отвечай!»

Капитан снова задремал, и Виртманис тихо вышел. Он поднялся к себе в каюту и тяжело, как якорь, упал на койку. «Бесчестье, позор! Лучше бы я потонул, а не он! Хорошо, что капитан не позволил мне говорить. О чем бы я стал говорить, что я мог сказать?.. Если ты человек, то и жить должен как человек!»

В конце марта прошли первые весенние дожди. В сосновом бору в дюнах растаяли наметенные за зиму сугробы. Рижский залив с голубых своих плеч сбросил ледяной панцирь. Лишь кое-где у берега на мелководье все еще громоздились наваленные штормом торосы, но судьба их тоже была решена. С зимой сводились последние счеты.

Об этих весенних переменах я написал своему другу Августу Вердыню, с которым когда-то познакомился на Кавказе. Работал он заведующим механическими мастерскими в колхозе, был большим книгочеем, и время от времени я посылал в подарок Августу новые латышские книги, помогавшие ему, как он сам говорил, не забывать и освежать родной язык. Вот почему после нашей первой и единственной встречи между нами завязалась дружеская переписка, не слишком, впрочем, оживленная — письма по четыре в год.

Дней десять спустя я получил от Августа Вердыня ответ с приглашением приехать на Кавказ. Он мне советовал лететь самолетом, обещая, что сам или дочь его, Лайма, непременно встретят меня в аэропорту на машине. А еще он советовал с поездкой не медлить — в садах цветет миндаль, в горах лыжный сезон в разгаре, солнце пока нежаркое, и лавины не тревожат...

Прочитал я письмо и задумался. Сколько ж лет мы не виделись? Восемь? Нет, уже все десять. Помню, был жаркий августовский день, я остановил машину у колхозного продмага, чтобы купить минеральной воды. Разговорившись с продавцом, узнал: в колхозе у них работает мой