Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Чувствую, шашлыки у вас доспели! — сказала Лайма. — Нечего мешкать, садимся к столу!
Август разлил по стаканам вино:
— Твое здоровье, Роберт! Пусть этот вечер, горы, снега, которых ты, правда, еще не смог оценить по достоинству, в любое время напоминают тебе о том, что на Кавказе тебя всегда ждут настоящие друзья!
Мы чокнулись и выпили, Август свой стакан перевернул вверх дном, показывая, что в нем не осталось ни капли, а затем спросил:
— Ну, как вино?
— Вино превосходное! Даже не верится, что ты сам его делал.
— А шашлык? — в свою очередь спросила дочь.
— Выше всех похвал, Лайма! В свое время чего я только не перепробовал! И гадов ползучих едал, и суп, сваренный из конской ноги вместе с копытом, хлебал, и похлебку из медуз, бульон из плавников акулы, лошадиным глазом лакомился, кошатиной и собачатиной, свиными потрохами и хвостами, казалось бы, все перепробовал, не говоря уж о баранине во всех видах, по всяким рецептам приготовленной... Правда, и это отчасти рассказ о войне, ибо все эти прелести мне довелось отведать на дорогах войны в разные годы, на разных широтах.
— Ничего! Такие рассказы мне по душе, — заметила она.
Я налил всем вина и продолжал:
— Так что, Лайма, если вы причастны к изготовлению этого прекрасного шашлыка, готов вам присвоить почетное звание гроссмейстера кулинарных дел. Ничего вкуснее мне есть не приходилось. А теперь, друзья, выпьем за ваш богатый, щедрый край, за вас и за Иону, которой, к сожалению, с нами нет. За цветущий миндалевый сад, Лайма, за ваши золотые руки! За то, чтобы те бури и грозы, что прошумели над нашими седыми головами, ваше поколение обошли стороной!
Мы дружно сдвинули стаканы и выпили.
— Вот уж не думала, что латыши такие мастера тосты говорить, — с улыбкой обронила Лайма. — Иного кавказца за пояс заткнут...
Дрова давно прогорели, в комнате стало жарко. От шашлыка и выпитого вина я почувствовал усталость. Заметив это, Лайма встала и, пожелав нам спокойной ночи, ушла к себе. На турбазе было тихо, должно быть, все уже спали, только в соседнем номере у Лаймы поскрипывали половицы.
Я открыл дверь на балкон, в комнату хлынул чистый студеный воздух, в камине заалела горка углей, а из трубы донесся печальный звук, как будто где-то далеко в горах заиграла валторна. Мы с Августом вышли на балкон подышать свежим воздухом.
— Да, здесь когда-то гремели бои, — произнес Август, прислушиваясь к тишине. — И не один раз, а дважды. Сначала, когда фашисты рвались на Кавказ, потом, когда освобождали эту землю. На одной из здешних высот меня и ранило. Полдня пролежал на снегу. Думал, уже крышка. Санитары подобрали, спасли. Я в артдивизионе служил. Наблюдателем. Но фашистам тоже здорово тогда досталось.
Попыхивая сигаретой, Август вглядывался в темноту, в которой скрывались снежные горы, вглядывался так, словно надеялся разглядеть далекое прошлое.
— Шальные были деньки, — продолжал он, как бы разговаривая сам с собой. — Гитлеровцы как смерч ворвались на Кавказ. Я работал механиком на молибденовом комбинате. Вдруг узнаем: немцы совсем близко и все дороги отрезаны. Что делать? Не сдаваться же! Те, для кого нашлось оружие, ушли на фронт, а мы, безоружные, взяли на закорки малых ребятишек и — к горным перевалам. Сотни четыре детей перенесли через хребет. Представляешь — четыре сотни! В тылу передали их соответствующим учреждениям, а сами добровольцами... А ранило меня, когда Кавказ освобождали. В Тбилиси в госпитале лежал, там познакомился с Ионой, она санитаркой была. Потом поженились, вернулись в ее родные края... Тебе не холодно? — прервал свой рассказ Август. — А меня что-то зазнобило, пойдем...
Утро нас встретило ярким солнцем и голубым небом. Позавтракали, набили рюкзак приготовленной Лаймой провизией — бутербродами, пирожками, термосом с черным кофе. Примерили ботинки, вся лыжная оснастка оказалась совсем новой, и об этом Лайма успела позаботиться.
Ах, горы, снежные горы, как я мечтал снова свидеться с вами, хотя бы несколько дней подышать целебным воздухом! Безмолвные, седые великаны, под своими скалами и снегами таящие тайны тысячелетий, в моем представлении вы вечно юные, живые, неповторимые!
— Я отведу вас на самый красивый и пологий склон, — серебряным звоночком звенел голос Лаймы. Она шла впереди, энергично работая палками. — Вам, хромцам, там будет удобно — подъемы перемежаются со спусками, а в долине течет ручей, тот самый, что клокочет у турбазы. Я иду не слишком быстро?
— Ну как, Роберт? — повернувшись ко мне, крикнул Август.
— Отлично! Слов не нахожу!
Лыжня была четкая, и я летел по ней как на крыльях, должно быть еще и потому, что Лайма проложила ее с небольшим уклоном. Немного погодя лыжня забралась повыше, и опять мы стремительно мчались вниз.
Наконец добрались до обещанного Лаймой рая. Просторный, обласканный солнцем склон полого спускался к густому подлеску, а за ним бурлил ручей. Ровная гладь без скал и камней. Оставленное под залежь поле или горное пастбище. Слева, за таким же холмом, как наш, начинался один из отрогов главного Кавказского хребта — отвесные скалы, вершины в снегах. Самую высокую, румяно-голубую, Лайма называла Сахарной Головой. Своей конусообразной формой гора действительно оправдывала такое название.
Лайма, как завзятая слаломистка, лихо выписывала на снегу вензеля. Мы же с Августом, не столь уверенно стоявшие на лыжах, спускались размашистыми дугами — остерегались разгоняться, да и хотелось продлить удовольствие полета. У ручья, взметая вихри снежной алмазной пыли, притормозили, подъехали к поджидавшей нас Лайме.
— Нравится? — спросила Лайма. Карие глаза ее сияли от удовольствия.
— Изрядный спуск! Километра два, поди, напетляли.
— Уж не меньше! — согласился Август.
— Но и взобраться на него... Попотеть придется изрядно.
Пока мы стояли внизу, на вершину высыпала пестрая гурьба лыжников. Однако пробыли они на склоне недолго. Оглашая долину криками, шутками, смехом, разъехались в разных направлениях, скрылись за холмами и деревьями. Мы были рады, что снова остались одни и никто нам не мешает наслаждаться дивным утром.
Ближе к полудню снег начал подтаивать, прилипать к лыжам. Лайма с отцом перебрались на северный склон, еще не тронутый солнцем, и там продолжали кататься. Я же облюбовал плоский камень у ручья и настроился позагорать. От частых подъемов заныла нога, ей следовало дать передышку.
Похоже, то же самое