Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Вон видишь ту гору, — рассказывал он, потягивая дымящийся кофе, — мы прозвали ее Сахарной Головой. На склоне ее находился наблюдательный пункт нашего артдивизиона. И вот как-то ночью эдельманы...
— Что за эдельманы такие? — перебил я его.
— Гитлеровцы из дивизии «Эдельвейс». Да, подкрались ночью, наверно, «языка» хотели взять, но мы их засекли, забросали ручными гранатами, сыпанули из пулемета. Поутру глядим — на снегу кровавые следы. Ушли эдельманы, прихватив убитых и раненых. Вот той ночью меня и ранило...
Август снял темные очки и, прищурившись, оглядывал заснеженные склоны Сахарной Головы.
Мне было понятно желание Августа заглянуть в свое прошлое. То же стремление владело мной. Его испытывает почти каждый участник великих сражений. Меня в этот край привела мечта вновь увидеть цветущий миндаль, но эту мечту подсказало все то же: еще раз пережить пережитое, вспомнить об ушедших годах, о погибших боевых товарищах...
Появление Лаймы прервало нашу беседу и наши раздумья. Как вихрь слетела она с горы и, тормозя, обсыпала нас снежной пылью. Горячими угольками снежинки прижгли мою разгоряченную солнцем спину, и я поспешил одеться.
— А вы уже проголодались? — воскликнула Лайма.
— Подкрепись и ты, — сказал Август, кивая на рюкзак, — не помешает.
Ее раскрасневшееся лицо блестело от пота, волосы разметались, глаза горели, высокая грудь после стремительного спуска беспокойно вздымалась.
— Погодка-то, а?! — сказала Лайма. — Видно, до бога дошли мои молитвы.
— Не радуйся, дочка, это ненадолго, — весомо сказал Август. — Заныли!
— Что там у тебя заныло? — усмехнувшись, спросила Лайма.
— Раны мои заныли. Что же еще... Трое суток наперед перемену погоды чувствуют.
— Тоже мне бюро прогноза! — рассмеялась Лайма. — Нет уж, я предпочитаю верить барометру. А барометр с утра в столовой обещал устойчивую ясную погоду.
— А у тебя как, Роберт? — спросил Август. — Тоже ноют?
— Слегка, — признался я, — но это, наверно, с непривычки. Давно не катался на лыжах.
— Еще бы! — сказала Лайма. — Через день-другой привыкнете, и ныть перестанут.
— Вашими б устами...
Тем временем румяно-голубую Сахарную Голову обступили серые тучки. Солнце припекало совсем по-летнему, снег сделался рыхлым и липким. Еще раз спустившись с горы, я вернулся к своему камню загорать. А раны в самом деле заныли. Август виноват, подумал я. Иной раз на радостях забудешься, и вроде бы ничего не болит, но стоит кому-то напомнить, и пошло — тут болит, там заныло... Ну конечно, и по горам полазил. Раз десять на склон поднимался, а когда тормозишь, сухожилия натягиваются как струна. Ладно, чего там! Отдохну, полежу, завтра буду как огурчик. Не похоже, чтобы погода в ближайшие дни переменилась...
Но когда вернулись на турбазу и сели обедать, у меня было такое чувство, будто на ноге сразу несколько переломов, однако я крепился, молчал. Зато Август не постеснялся признаться, что у него давно так не болели раны, и в этом он винил близкую перемену погоды.
— Да что ж ты все ненастье накликаешь! — рассердилась Лайма. — Ты старомоден, вот что я скажу! В технику не веришь. — Она взяла отца за руку и подвела его к висевшему на стене барометру. — Изволь убедиться своими глазами! Стрелка показывает устойчивую ясную погоду.
— Что мне твоя стрелка... Хочешь пари?
Лайма с готовностью протянула руку:
— На что?
— На что хочешь. Хоть на миллион рублей.
— Согласна! Роберт, будьте свидетелем. Послезавтра я стану миллионершей.
— Что ж, если вы настаиваете... Правда, о конкретном дне тут речи не было, — сказал я, разнимая их руки.
— Да уж ладно, пусть будет послезавтра, — сказал Август таким тоном, будто подобные предчувствия его еще ни разу не подводили. — Посмотрим, кто окажется прав.
А утро опять явилось солнечным и звонким, хотя за ночь из-за гор пришли облака. Подтаявший снег затянуло ледяной корочкой. Сразу после завтрака мы поспешили в горы, не желая упускать прекрасных утренних часов. Но уже к полудню небо стало хмуриться, воздух словно отсырел, и мы решили пораньше вернуться на турбазу. Тем более что Лайма, неудачно прыгнув с трамплина, упала, и на одной лыже у нее отскочило крепление. Отец, правда, предложил ей свои лыжи, даже вызвался сходить на турбазу починить крепление, но Лайма отказалась.
— Ночью что-то не спалось, — объявила она. — Хорошо бы вздремнуть.
После обеда все отдыхали, а под вечер собрались у нас в номере у камина. Погода совсем испортилась, небо сплошь заволокло тучами, с моря подул напористый ветер. Открыл на минуту дверь проветрить накуренную комнату, и нас до костей пробрал леденящий ветер. Растапливая камин, Август с усмешкой обратился к дочери:
— Ну что, милая, ты сегодня скажешь?
— Скажу, что в наш технический век нет нужды предсказывать погоду по костям. Сегодня и барометр предвещает ненастье.
— Мой батюшка, мир его праху, отродясь барометра не видел, — сказал Август, нанизывая куски баранины на шампур, — а погоду предсказывал получше всякого барометра. По закату и восходу солнца, по росе и полету птиц. И никогда не ошибался. А твоя хваленая техника... Да что там говорить!
— И, конечно, по своим ревматическим костям! — съязвила Лайма, на что Август спокойно заметил:
— И по костям тоже. Напрасно ехидничаешь. Станешь постарше, тогда поймешь.
— Ладно, не будем ссориться! — сказала Лайма. — Сейчас я все ваши боли сниму с помощью глинтвейна и соленого миндаля.
— А также шашлыка! — добавил Август. — Отлично, дочка, назначаем тебя шеф-поваром. Командуй, двое молодых мужчин в твоем полном распоряжении.
— Так уж и молодых! — усмехнулась Лайма. — А вообще я вами довольна. Вы еще мужчины хоть куда!
Я с интересом наблюдал, как она готовит глинтвейн. В кастрюлю с вином опустила узелок из марли с корицей, гвоздикой, какими-то сушеными травками. Когда вино закипело, Лайма вынула узелок со специями, пристроила над кастрюлей мелкое сито, сыпанула в него сахарного песку, облила спиртом и подожгла. Над горкой песка зазмеилось голубое пламя, расплавленный сахар шипящими каплями стекал в вино. Август тем временем колдовал с шампурами у камина. Комната наполнилась пряными ароматами. Наконец все было готово. Лайма разлила по кружкам глинтвейн.
— Ну что же, давайте отведаем! — сказал Август,