Том 2. Рассказы - Жан Грива

Условились выехать с утра, по холодку, а потому заранее уложили вещи. Решено было устроить прощальный ужин, но Лайма, опять сославшись на плохое самочувствие, от участия в нем отказалась. Зато к нам поднялся приглашенный Августом директор турбазы с женой, пышной, жизнерадостной блондинкой.

В камине весело пылал огонь, шампуры, приведенные в состояние боевой готовности, дожидались углей, и глинтвейн источал экзотические ароматы.

— А где же ваша дочь? — спросил директор.

— Нездоровится ей, — объяснил Август. — Оно и понятно, после таких волнений...

— Да что тут особенного! — заметила директорша. — У нас чуть ли не каждую весну такое случается. Стоит ли волноваться!

— Потому-то у меня всегда в запасе гроб, — с ухмылкой заметил директор. — В горах надо быть готовым ко всяким неожиданностям. Иной раз и для своих постояльцев понадобится.

— И для своих? — не понял я.

— А как же! Бывает, какой-нибудь сорвиголова переоценит свои возможности и недооценит крутизну горы... Или, скажем, человек нашего с вами возраста... На радостях перекатался, ну и — сердечный приступ... Всякое бывает. Директор должен быть дальновидным.

Я от души рассмеялся. Этого недоставало, чтобы мы с Августом, в стольких передрягах побывавшие, столько всего на своем веку повидавшие, здесь, в горах, свернули себе шею или свалились от сердечного приступа!

Ежегодно весной, когда зацветает миндаль на Кавказе, я получаю от своего друга письмо с приглашением приехать погостить. Из писем Августа Вердыня я знаю, что Лайма наконец вышла замуж за агронома своего же колхоза и уже родила ему крепкого кучерявого парнишку. А на приглашения обычно отвечаю, что рад бы, да опять открылись старые фронтовые раны, потому и не смогу приехать.

И все же я твердо решил еще раз побывать на Кавказе — весной, когда цветет миндаль.

Как только Ригу заняли фашисты и ураган войны умчался дальше на восток, в оперный театр явился барон фон Остен-Сакен, скрипач с дипломом Дрезденской консерватории. Консерваторию он кончил с отличием, затем, как утверждали характеристики и вырезки из немецких газет, играл в различных симфонических оркестрах, нередко давая сольные концерты, а одно время был даже первой скрипкой Берлинской оперы. Свое появление в Остландии барон Остен-Сакен объяснял сокровенным желанием сделать нечто доброе для страны предков, тех самых предков, что некогда владели здесь обширными Дундагскими поместьями, поселками, местечками. Он гордился своей родословной и при всяком удобном случае любил заметить, что музыкальность — лишь один из многих даров, которыми господь бог соизволил наградить славный род Остен-Сакенов.

И так как оркестр заметно поредел от военных невзгод, а новый скрипач, помимо всех прочих достоинств, был чистокровным арийцем, само собой разумеется, что вопрос о его кандидатуре был решен без особых затруднений. В тот же день барон был зачислен первой скрипкой в оркестр Рижской оперы. Так для барона фон Остен-Сакена начался новый этап жизни и творчества в Остландии.

Вначале оркестранты были весьма сдержанны с новой звездой. Однако скоро первый холодок прошел и сдержанность растаяла. У нового музыканта был великолепный инструмент, играл он весьма прилично, чтобы не сказать большего. К тому же он всегда аккуратно являлся на все репетиции, с большим почтением следил за дирижером и очень скоро стал во всех отношениях примером для других. Его костюм был безупречен, для всех у него была наготове приветливая, непринужденная улыбка, а про его арийскую чистоплотность ходили анекдоты. Рассказывали, что, приходя на репетицию, он целых полчаса мыл руки. И все, кого он когда-нибудь почтил своим рукопожатием, в один голос утверждали: да, это руки врожденного скрипача. То же самое говорили и дирижеры, которые после удачно сыгранной партии под аплодисменты зала раскланивались перед публикой, а затем пожимали холеную руку первого скрипача.

Но хотя его отношения с оркестрантами можно было назвать корректными, барон фон Остен-Сакен был замкнут и держался особняком. Еще никто из оперы не удостоился чести быть приглашенным к нему домой, хотя он, как все немцы, получал куда более обильный паек, чем местные. Его замкнутость объясняли по-разному. Одни полагали, что причиной тому арийская спесь, а люди, настроенные более либерально, объясняли ее причудами большого музыканта. И скоро сторонникам первой версии был нанесен первый чувствительный удар.

Случилось это как раз в то время, когда в одном из рижских районов гитлеровцы устроили гетто, согнав за колючую проволоку всех иногородних и местных евреев. А в оркестре вторую скрипку все еще играла молодая, талантливая, красивая еврейка Лэа Хиршман. Дирекция со дня на день собиралась ее уволить, поскольку родители Лэи уже сидели в гетто. И тут грянул гром среди ясного неба, вся опера остолбенела. Гром этот вызвал барон фон Остен-Сакен, который всем на удивление стал оказывать прекрасной скрипачке недвусмысленное внимание. Он всегда приветливо здоровался с ней, вел дружеские беседы, не скупился на советы, как достичь вершин скрипичного искусства, и во всеуслышание пророчил девушке блестящее будущее. Тронутая расположением барона, Лэа Хиршман решила поведать ему свои горести. А их в эти тревожные, мрачные дни накопилось немало. Лэа боялась не только за себя, но и за судьбу своих родителей в гетто.

Возможность поговорить с бароном наедине скоро представилась. Однажды они вышли на улицу вместе. Барон фон Остен-Сакен попросил разрешения проводить ее и, получив согласие, взял у нее скрипку. Некоторое время они шли молча.

— Я хотела вам открыться, господин Остен-Сакен, — с дрожью в голосе заговорила девушка. — Вы позволите?

Барон приветливо улыбнулся.

— Пожалуйста, фрейлейн Хиршман. Быть может, вы разрешите называть вас просто фрейлейн Лэа?

Девушка смутилась.

— О, конечно. Я буду рада.

— Лэа! — воскликнул барон. — Это не имя, это музыка.

— Но скажите откровенно, господин барон, вы не боитесь меня?

— Бояться вас? — в недоумении переспросил Остен-Сакен. — Почему я должен вас бояться?

Девушка пожала плечами.

— Не знаю, однако многие меня сторонятся. Никогда не избегали, а теперь... Разве вы не обратили внимания? Мои коллеги не подают мне руки, даже не кланяются. Мне очень трудно, господин барон.

— Пустяки! — глядя девушке прямо в глаза, ответил скрипач. — Вам это только кажется.

— Может, вам неизвестно, — негромко сказала Лэа, — но я еврейка.

Теперь Остен-Сакен пожал плечами.

— Отчего же, фрейлейн Лэа? Я узнал об этом в первый же день. Но какое это