Том 2. Рассказы - Жан Грива

Лэа тайком утирала слезы.

— Мои родители в гетто, — еще тише произнесла Лэа. — Я слышала, меня хотят уволить. Что мне делать? Меня тоже отправят в гетто. Один мой знакомый уже пропал без вести...

Лэа плакала.

Барон фон Остен-Сакен предложил ей посидеть в скверике у канала.

— Здесь нет ни души. Мы спокойно сможем обо всем поговорить. — Он положил на скамейку обе скрипки и сел рядом с девушкой. — Так, теперь утрите слезы и расскажите мне все, что вас печалит.

— Я уже вам рассказала, — вытирая платочком мокрые щеки, ответила Лэа. — Мои родители в гетто. Меня ждет та же участь, когда я окажусь на улице. Вы не могли бы мне помочь? Вы влиятельный человек, выдающийся музыкант. Вам поверят. Помогите! — Лэа схватила холеные, нежные, белые руки барона. — Вы великодушный человек, вы моя единственная надежда. Только вы один не стыдитесь и не сторонитесь меня. Только вам я могу довериться. Не отвергайте мою просьбу, господин Остен-Сакен! Помогите мне...

Остен-Сакен дружелюбно коснулся плеча девушки.

— Успокойтесь, фрейлейн Лэа, право, вы напрасно расстраиваетесь. Я постараюсь разузнать о судьбе ваших родителей, и... если только это возможно, я...

— Умоляю вас, умоляю! — воскликнула Лэа, и ее темные глаза без слов говорили о бесконечной признательности человеку, который в эту трудную для нее минуту выслушал ее и обещал помочь. — Я готова отдать вам все, что у меня есть, если вы поможете мне... Я буду жить и работать с мыслями о вас. Моя скрипка отныне будет петь только для вас, господин Остен-Сакен, и что бы она ни играла, это будет песня благодарности моему спасителю, единственной опоре в этот черный день моей жизни.

Остен-Сакен слегка поморщился. Заметив это, Лэа продолжала:

— Пожалуйста, не думайте, что я сентиментальна. Нет, господин Остен-Сакен, отнюдь нет. Меня так растрогала ваша доброта и отзывчивость, что я на миг потеряла самообладание. Но все, что я вам сказала, это правда. Если бы вы могли заглянуть в мое сердце, вы убедились бы, что оно переполнено признательностью к вам.

— Я вам верю, дорогая Лэа, — в свою очередь с большой искренностью произнес барон. — И я сделаю все, что в моих силах. Разумеется, вы не должны слишком сильно порицать нас. Немецкий народ очень много выстрадал. Его лишили жизненного пространства — земель наших предков, наших колоний. Фюрер хочет все это вернуть нам, и только. Мы дадим Европе новый порядок — тысячелетний мир. И если кто-то будет нам противиться, мы этого не потерпим. Потому-то приходится подчас напрасно проливать кровь. Но мы не виноваты. Виноваты наши враги, в том числе и люди вашей национальности, Лэа.

— Мои родители никогда никого не обижали! — воскликнула Лэа. — Наказывайте виновных. А в чем они виноваты?

— Разумеется, дорогая Лэа, — его голос зазвучал учтиво, но с холодком. — Невиновных не станут наказывать. Я уверен, ваши родители невиновны. Но если во имя истины допускаются порой ошибки, нельзя судить нас слишком строго.

— Но если во имя истины такую ошибку допустят в отношении меня, смогу я обратиться к вам за помощью?

— Конечно, фрейлейн Лэа, — усмехнувшись, ответил барон. — Всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас, господин Остен-Сакен! Я никогда в жизни никому не делала зла. Я живу только своей скрипкой, музыкой, и больше мне ничего не надо. Я всегда старалась делать людям только хорошее, хоть на миг старалась унести их из повседневности на звучных крыльях музыки. Когда я играю, мне безразлично, кто меня слушает — латыш или немец, русский или еврей. Среди каждого народа есть дурные и хорошие люди. Но те, кто любит музыку, те хорошие. Правда, господин Остен-Сакен?

— Совершенно верно, — ответил барон, и его гибкие пальцы беспокойно забегали по спинке скамьи. — Музыка облагораживает людей. Она делает их прекрасными, большими и полноценными. Об: этом свидетельствует история моего народа. Великий Бетховен, полный атлантовой мощи Вагнер и магический Бах вознесли мой народ на вершину несравненной силы и невиданной отваги. Однако нам надо спешить, фрейлейн Лэа, — взглянув на свой золотой брегет; с явным сожалением заметил Остен-Сакен. — Это была очень интересная беседа. И я вот что хочу вам сказать. У меня есть хорошие друзья, фрейлейн Лэа. Мы часто вместе музицируем. Вы бы не согласились подарить один из ваших вечеров мне и моим друзьям?

— С удовольствием, господин Остен-Сакен! — воскликнула Лэа. — Если только ваши друзья согласятся.

— Они будут вам рады, — поспешно вставая, ответил Остен-Сакен. — Значит, условились. Но прошу об одном — никому ни слова. Наша дружба может быть превратно истолкована. — Барон взял свою скрипку и на прощанье поцеловал руку девушки. — До свидания, фрейлейн Лэа. Вы оказали мне большую честь. До свидания...

Лэа еще долго сидела на скамейке у канала, перебирая в памяти все происшедшее. Кто бы мог подумать, что барон Остен-Сакен такой замечательный человек? Теперь она чувствовала себя гораздо спокойнее. Теперь у нее есть покровитель, и кто? Человек, которого она вначале по своей глупости боялась. Ее сердце ликовало от счастья. Ее губы едва слышно шептали: «Не горюй, мамочка, со мной ничего не случится! У меня есть друг, и мы спасем вас с отцом, мы очень скоро снова будем вместе...»

В продолжение двух следующих дней Лэа Хиршман чувствовала себя, как птица, опьяненная вешним воздухом. Оркестранты, знавшие об ожидавшей девушку участи, диву давались, что с ней происходит. Скрипка Лэи пела, ликовала и рыдала, как никогда. Никто не знал истинной причины этой метаморфозы, и тем не менее все чувствовали, что в жизни Лэи случилось нечто загадочное, большое и значительное.

Барон фон Остен-Сакен, как всегда, был вежлив, сдержан и замкнут. Даже самый искушенный наблюдатель не решился бы утверждать, что это он виновник наступившей в девушке перемены. Барон дарил ее своим вниманием не более, чем прежде. Точно так же вела себя и Лэа.

— Замечательно, фрейлейн Лэа! — как-то в антракте, пожимая руку девушки, воскликнул барон. — Вы превзошли себя!

— Я рада, что доставила вам удовольствие, — прикрыв глаза густыми черными ресницами, тихо ответила девушка. — Вы вернули мне веру в жизнь...

— Я польщен, — сказал барон Остен-Сакен. — Я не думал, что вы можете так играть.

Лэа весело рассмеялась.

— Спасибо за комплимент, господин барон. Какой скрипач не мечтает стать первой скрипкой!

— И вы об этом