Том 2. Рассказы - Жан Грива

Приоткрытая боковая дверь распахнулась, и на пороге появилась плотная фигура плешивого фон Эйсберга.

— Сеньор Чичаро! — крикнул разгневанный полковник. — Я не желаю больше вести разговор со скалами Сьерра-Невады! Так что давайте испробуем иные средства...

— С удовольствием, полковник. Мне давно пора поразмяться.

Полковник нажал кнопку звонка, вошли два охранника.

— Принесите этому голодранцу сапоги! — приказал полковник Морсильо.

На лицах охранников появилась отвратительная ухмылка.

— Ты когда-нибудь носил сапоги? — с издевкой спросил Морсильо.

— Нет, кроме вас, вся Испания ходит в отрепьях. Не замечали?

— Стало быть, перед смертью мы предоставим тебе возможность пощеголять в сапогах. Они сшиты еще в сапожных мастерских ее величества испанской королевы Иоанны Безумной.

Охранники внесли в комнату ржавые орудия пыток, по виду напоминавшие голенища сапог.

— Так вот они какие... — сеньор Чичаро стал с деланным любопытством рассматривать железные голенища. — Впервые вижу подобное, хотя в этаких делах у меня опыт немалый.

Полковник Морсильо самодовольно вскинул голову.

— У нас, фалангистов, есть свои национальные орудия пыток, которые мы стараемся сохранить как достояние истории Испании. Видите, это так называемый испанский сапог. Его в конце восемнадцатого столетия широко применяли не только у нас, но и во всех европейских тюрьмах. Он состоит из двух изогнутых металлических пластин, с внутренней стороны которых натыканы железные шипы. Так вот, эти голенища обхватывают икры ног и при помощи винтов постепенно сжимаются. Шипы впиваются в тело до самой кости и причиняют неимоверную боль, а чтобы она была особенно чувствительной, винты то ослабляют, то снова завинчивают, да еще по голенищам постукивают каким-нибудь тяжелым предметом, чтобы шипы эти поглубже впивались...

Скрежеща ржавым металлом, мучители приблизились к Алехандро и внезапно ударили его что есть сил сзади по коленным суставам. Алехандро упал. Чичаро уселся ему на живот, а Морсильо — на ноги, и обнаженные икры партизана были втиснуты в испанский сапог.

— Теперь ты забудешь о народе и республике, теперь ты согласишься работать на нас.

— Этому не бывать...

— Значит, умрешь.

— Пусть... Народ бессмертен... он отомстит.

Мучители засмеялись.

Заскрежетали ржавые винты, шипы терзали тело.

Алехандро стиснул зубы, глаза заволокла густая, как дым, мгла...

Очнулся он от кошмарного сна; оглядевшись, понял, что находится в той же камере, в которой провел первую ночь. Не мог определить, как долго был в беспамятстве. Ни Чичаро, ни Морсильо поблизости не было. В углу слышались знакомые шорохи, крысы грызли прелую солому. В окно пробивался рассвет. На фоне белесого неба вырисовывалась железная решетка.

Алехандро попытался подняться, но не смог. Нестерпимо болели сломанные кости, от ударов и собачьих укусов ныла спина, в голове гудело. Он вытянулся на сыром глиняном полу и принялся наблюдать за огромным пауком, который ткал паутину прямо у него над головой.

Послышались шаги, кто-то направлялся к дверям камеры... Заскрипел ржавый ключ, дверь отворилась, вошел священник в сутане с позолоченным распятием в руках. В предрассветных сумерках его лицо на темной стене казалось комом светло-желтого воска. Священник шел на цыпочках, взмахивая широкими рукавами сутаны, как коршун крыльями.

— Спишь, грешник? — спросил он. — Да отверзнутся глаза твои грешные и уста, и да помолимся господу нашему, чтоб не затащил сатана твою грешную душу в геенну огненную, чтоб вознесли ее ангелы в рай.

Алехандро равнодушно взглянул на незваного гостя.

Подняв вверх желтый палец, как восковую свечу, святой отец продолжал:

— Покайся, грешник! Совершив преступление против государства и генерала Франко, ты тем самым согрешил и перед господом нашим, и католической церковью. Ибо в священном писании сказано, что правители — наместники бога на земле. Молись и кайся пред светлым ликом всевышнего. Только покаявшийся и смиривший гордыню обретет царствие небесное.

— У меня нет иного бога, кроме моего народа, свободы и республики!

— Не богохульствуй, сын мой! Не упоминай о народе, погрязшем во грехе, его тоже ждут адские муки. Слова «свобода» и «республика» тебе нашептывает на ухо сатана.

Алехандро не выдержал. Упершись руками об пол, он приподнялся и сел.

Священник отпрянул назад и перекрестился.

— Черт бы тебя побрал вместе с твоим адом! — воскликнул Ортэга с ненавистью.

Святой отец поспешил скрыться.

Алехандро остался один; измученный, он снова рухнул на сырой холодный пол и потерял сознание.

Очнулся он оттого, что чья-то сильная рука теребила его за плечо:

— Алехандро Ортэга!

— Да, я готов...

— Тише, товарищ Ортэга!

Партизан открыл воспаленные глаза, над ним склонился тюремный надзиратель:

— Вам тут письмо. — Всунув в руку заключенному небольшой орех, добавил: — Его мне вчера передал племянник, сын моего покойного брата. Парень ждет ответа. Поспеши, они скоро придут за тобой, — он показал рукой на дверь.

Надзиратель ушел. Алехандро прижал орех зубами, скорлупа легко распалась на две части. Внутри он обнаружил небольшую папиросную бумажку, намотанную на тонкий графитовый стержень. Жадно проглотил светло-серые буковки.

Слезы застили глаза; впервые в жизни он плакал, плакал, как ребенок, припав к тюремному полу и всхлипывая. Они живы! Все — и Макарио, и Мигуэль. Они дали клятву бороться до полной победы...

Алехандро почувствовал облегчение, схватил графитовый стержень, расправил листок на полу и на обратной его стороне написал:

«Я, как всегда, тверд. Покидая Францию, я знал, что меня ждет на родине. Обо мне не горюйте, я не жертва — я выполняю свой долг. Благодарю за честь, которую вы мне оказали, избрав своим командиром. Меня убьют, может, через час, а может, еще раньше. Но мне не страшно, ибо знаю, за что умираю. Будь у меня тысяча жизней, отдал бы их все за свободу Испании, за победу. Продолжайте борьбу, друзья! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях...»

Тонкий графитовый стержень рассыпался в руке. Алехандро свернул бумажку и положил в пустой орех. Липкие края скорлупы плотно склеились. Он подполз к двери и тихо постучал. Надзиратель приоткрыл дверь, взял орех и зажал его в ладони.

В конце коридора раздались тяжелые шаги. Палачи спешили завершить начатое.

Алехандро Ортэга в последний раз взглянул на светлевшее за тюремной решеткой утреннее небо.

Над горами Испании занимался рассвет.