Ливень - Михаил Иванович Свиридов
Он поблагодарил хозяйку за угощение и вместе с Дусей вышел на улицу. Было такое ощущение, что состоялась помолвка и он навсегда связал себя с этим домом, с сиренью в палисаднике, с этой девушкой, которая, наверное, как мать, умеет готовить приторное варенье.
В Дусин дом после этого он не заходил. Не влекло. А недели три спустя случился неприятный конфуз. Как обычно, они сидели в палисаднике. Вышла Наталья Кирилловна. Хозяйка сердито прошлепала по деревянным ступенькам, сняла с веревки подсохший фартук, перекинула его через руку и быстро повернулась к Дусе.
— Добрый вечер, — привстал Валерий.
Наталья Кирилловна даже не повела бровью, произнесла твердым, холодным голосом:
— Дуся, пора домой: поздно!..
Валерий усмехнулся, он здесь уже был не нужен.
Вскоре Дуся уехала в институт. Чернышев был переведен в соседний полк, откуда убыл в академию.
На этом и закончился его лейтенантский роман.
Приятели писали ему, что Дуся вышла замуж за Николая Грачева, его однокашника по училищу.
* * *
Впрочем, что предаваться воспоминаниям! Скорее в полк!
Чернышев вышел из машины у подъезда штаба, осмотрелся. Те же асфальтовые дорожки, те же деревья, тот же пруд в стороне. Ему показалось, что сейчас он увидит тех же лейтенантов, с которыми жил в общежитии, тех же солдат, которых водил на занятия. Увы, не промелькнуло ни одного знакомого лица. Стало жалко, что юность безвозвратно ушла. Вот он — бег времени!
Несколько дней Валерий Дмитриевич знакомился с полком, входил в дела. На исходе недели он наконец-то попал в батальон, где начальником штаба был его училищный товарищ майор Грачев. Он желал этой встречи, она обещала ему свидание с юностью. Но Николая Гавриловича Грачева Валерий Дмитриевич узнал с трудом. Перед ним предстал полный, медлительный майор, старавшийся вытянуть по швам клешневато растопыренные руки. В глазах — ни единого намека на давнее знакомство. Будто и не было училищной дружбы, всего, что некогда объединяло их, пробуждало в сердцах романтическую приподнятость.
И все же Грачев оттаял, когда они вспомнили былое.
— Очень прошу вас, Валерий Дмитриевич, посетить мой дом на Осоавиахимовской, — сказал он, потеплев взглядом.
Чернышев внутренне улыбнулся словам «мой дом», но отказываться от приглашения не стал, ему и самому захотелось побывать у Грачева, поглядеть, как там сейчас.
И снова была суббота, и снова он шел по Осоавиахимовской улице. Грачев открыл калитку, пропустил его вперед. Валерий Дмитриевич огляделся. Так же, как встарь, буйствовала сирень, в центре палисадника алыми гирляндами полыхали мальвы. Столика не было, вместо него возвышалась беседка с плетеными креслами внутри. За сиренью виднелся забор — крепкий, выкрашенный в зеленый цвет, плахи подогнаны одна к одной.
Вошли в дом. Валерий Дмитриевич почему-то опасался столкнуться с Натальей Кирилловной. Но ее, как оказалось уже не было в живых — скончалась два года назад. Скоропостижно. За вязаньем. Офицеров встретила Дуся. Изменилась и она: васильковые глаза спрятались в глубину век, подбородок, казалось, прирос к высокой груди.
— Вот и гость, мать, — сказал Грачев. — Подполковник Чернышев, товарищ по службе.
Дуся поздоровалась, протянув Чернышеву пухлую ладошку.
— Проходите, товарищ подполковник, — деловито проговорила она.
Валерий Дмитриевич шагнул в знакомую горницу.
Стол уже был накрыт. Но это был не тот стол, за которым потчевала его Наталья Кирилловна, а совершенно новенький, отблескивающий зеркальной полировкой граненых ножек. Вокруг него жалось шесть таких же первозданно сверкающих стульев с зелеными квадратиками спинок. Чернышев в нерешительности остановился.
— Прошу, — повел рукой Грачев и осторожно, словно, хрупкий хрустальный предмет, отодвинул один из стульев, приглашая подполковника сесть.
Валерий Дмитриевич повиновался. Пока Грачев усаживался за столом, Чернышев окинул беглым взглядом комнату. В окнах, как и прежде, буйствовала герань. Солнечные лучи тонкими нитями пробивались к полу, устланному мягким ковром, на котором (еще одна знакомая деталь!) лениво нежился усатый кот. Все остальное было новым: и шифоньер, и диван, и приземистый книжный шкаф, заполненный не столько книгами, сколько хрустальными и фарфоровыми безделушками, и телевизор в углу, и люстра под потолком. Да, все было новым, но, странное дело, ото всего веяло чем-то давным-давно виденным, навсегда запечатленным в глубинах сознания.
Что это — Чернышев понял сразу, когда увидел перед собой за столом Дусю. Весь вид ее выказывал крайнюю степень спокойствия и благополучия. У нее была своя, спрятанная в тайниках души, сладкая, как варенье, тихая радость. Дуся нежилась в этом гераневом счастье. Она не спеша, с достоинством процветающей хозяйки разливала чай, молча, без суетного «пожалуйста» поставила чашки перед мужчинами и, как бы показывая пример, положила в свою розеточку три ложки густого, рубиново-мерцающего варенья.
Внутри Чернышева шевельнулся веселый бесенок. Валерий Дмитриевич зачерпнул из вазы варенье, опустил его в чашку. От пара пошел острый земляничный аромат.
— Божественно! — крякнул он, скосив озорной взгляд на Грачева.
Тот не заметил иронии в словах гостя. Начал расхваливать кулинарные способности жены.
— По варенью Дуся — мастерица из мастериц, — восторженно говорил он, ополовинивая вазу.
Чернышеву стало не по себе, хотя он и понимал, что ничего зазорного в варке варенья нет. Неприязнь шевельнулась в нем помимо воли.
После застолья офицеры вышли в сад. В нем Чернышев не бывал, он даже не знал о его существовании. Помнится, за забором росли вишни, малина, но сада он не примечал.
— Насадил, не заметил как, — сказал Грачев. — Урывками занимался, по вечерам, выходным дням. Втянулся, как видишь…
— Засосало, значит? — хохотнул Чернышев.
Они подошли к павильончику, поставленному в вишеннике. Грачев звякнул связкой ключей, открыл дверь, первым ступил в прохладную сень домика.
— Это мой приют уединения.
Хозяин размягченным взглядом обвел тесовую светелку. В эту минуту он походил на добродушного пасечника, убежавшего от мирских тревог и суеты, от всего, что может волновать, заставлять напрягать волю, одолевать жизненные препоны. Грачев распахнул шкафчик, извлек из него бутылку рислинга, два бокала, водрузил на самодельный стол плетенку с яблоками, масляно сверкнул глазами:
— Для оживления беседы…
Чернышев присел к столику и, пока Грачев разливал вино, думал свою думу. В голову лезла всякая чепуха. Доведи он до конца лейтенантское ухаживание, то мог бы сейчас быть не гостем, а хозяином. Жил бы в этих «мирных кущах».
— Сюда из городка ни один звук не доходит, — проговорил Грачев, придавив пробку в бутылке.
Чернышев