Кровный омут - Наталия Лирон

– Доченька, я уже говорил с твоей начальницей. Надо, чтобы тебя кто-то отправил в Ленинград, слышишь? Я тебя встречу.

– Да. – Я изо всех сил пыталась собраться с мыслями, но у меня ничего не получалось.

Искоса глянув под стол, я увидела, что нога больше не дрожит, и почему-то мне стало легче.

– Мне надо вернуться в Петербург, – для всех повторила я, отрешенным взглядом скользя по комнате и одновременно думая о том, что папа все еще называет наш город Ленинградом.

Начальница лагеря тряхнула головой и поправила очки.

– Могу я поговорить с твоим отцом? – Она встала, не дожидаясь моего ответа.

Я передала ей трубку.

– Да, Максим Иванович, это Лилия Борисовна, начальник комплекса. Да, мы с вами уже разговаривали. Еще раз приношу вам искренние соболезнования. Разумеется, мы сделаем все возможное. Конечно. – Она сделала шаг назад.

– Пап, а это… кто взял трубку? – снова заговорила я. – Кто у нас там дома? Какая-то женщина?

– Эт-то мама, – тихим голосом ответил он, – ей… кажется… она немного не в себе. Врачи говорят – шок.

– Врачи? Шок? Господи… А Тоня? Как там Тоня? – Мне даже думать не хотелось о том, каково сейчас сестре.

– Плохо, – честно ответил отец, – всем плохо. Приезжай.

– Хорошо, – спиной я вдруг ощутила присутствие других людей. Мне стало невыносимо неловко. Не хотелось, чтобы они все слышали. – Хорошо, я приеду, как только смогу, – сказала я как можно нейтральнее, – пока, пап.

– Пока.

Гудки.

Поезд лениво переваливался по рельсам, как медленная черепаха. Казалось, мы останавливались на каждом дохлом полустанке.

Боль еще только примерялась ко мне, обживая мою душу, будто новый дом, присматривалась, размышляя, хватит ли ей места, чтобы пожить, остаться подольше, вытесняя свет и радость. Черной старухой она ходила по пустым обугленным комнатам, довольно потирая руки, и неспешно раскладывала свои пожитки – мы теперь вместе надолго.

Еще на вокзале, перед посадкой, мы с тренером позвонили мне домой и сообщили, когда и чем я приеду. Отец обещал меня встретить.

– Ладно, Сонь, я пойду. – Петрович довел меня до вагона и помог загрузить сумку. – Сергею Рамарю что-нибудь передать? – спросил он, склонив голову.

– Сергею? – Я поймала себя на мысли, что не помню, кто это. Вспомнила. – А да, ну… не знаю, передавайте привет.

Мы не виделись с ним. Я попросилась переночевать в медпункте, в изоляторе, где сердобольная докторша накапала мне валерьянки. Тренер принес мне сумку с вещами, и рано утром мы уехали на вокзал, ни с кем не попрощавшись.

– Ясно, – хмыкнул Вадим Петрович, взял меня за плечо. – Сонь… ты держись, слышишь, держись, как только сможешь. Это нужно пережить. Пережить, понимаешь?

– Угу, – кивнула я, не глядя на него. – Спасибо вам за все. Я пойду, – и быстро зашла в вагон.

Сезон, билетов было не достать. Но Петрович все-таки уговорил какую-то проводницу уложить меня к себе в купе на вторую полку. Я даже не знала, сколько это стоило, но была ему бесконечно благодарна.

В окне мелькали пыльные от близкой дороги деревья с вертлявыми, привыкшими к ветру листками, крыши домов с палками печных труб, полустанки и большие станции. Я возвращалась домой.

Во мне бродила какая-то смутная надежда на то, что, может быть, меня встретит папа и выяснится, что это все неправда. Может, кто-то что-то перепутал и утонул какой-то другой Решетников. Или кто-то просто глупо пошутил. Например, Тонька. А что, с нее станется!

Поздним вечером, через монотонно-тягучие сутки пути, когда вагон устало подползал к платформе перрона, я увидела отца. Последняя тоненькая надежда на «выдумку и неправду» шлепнулась на рельсы, и по ней тут же проехались тяжелые безжалостные колеса.

Меня встречал ссутуленный бледный человек с провалившимися глазами.

– Пап… – окликнула я его из открытой двери вагона.

– Сонь! – На его лице мелькнуло подобие радости. – Что-то я запутался, не мог найти десятый.

Он подхватил тяжелую сумку, а я взяла чехол с рапирой и рюкзак.

– Долго ехали? – бесцельно спросил он.

– Гм… да, кажется, да.

Я видела, что он старается говорить бодро, и пыталась подстроиться под этот тон.

Это был совсем другой человек. Совсем другой. Снова называющий меня коротким именем. Живой.

– К-как мама, к-к-ак… а Женька, он… где?

– Т-тело еще в морге, на судмедэкспертизе, – отец шмыгнул носом, – завтра или послезавтра отдадут. Надо… столько всего надо сделать, а я один не могу. Не успеваю.

– В морге, – эхом повторила я, – те-ло… – Слова не укладывались внутри, оставаясь ненужными и чужими. – А мама? Тоня?

– Мама… – он вздохнул. – То плачет, то забывается. Я боюсь, как бы не повредилась рассудком. Тоня… Тоня тоже то кричит, то плачет, то меня во всем винит, то маму, то себя. Так что они нам не помощники сейчас. На тебя одна надежда, дочь.

– На меня?! – Я взглянула на него в недоумении.

– А на кого еще? – сказал папа раздраженно. – Некому больше. Теть Рита с бабушкой Ниной завтра приедут. Но они… – он пожал плечами, – что они… Приедут только и будут кудахтать да мать доводить.

– Гм… да…

Родители отца давно умерли, у него остался только старший брат, который как уехал в Норильск за «длинным рублем», так там и осел. Общались они редко – поздравляли друг друга с днем рождения, Новым годом, и все. А мамины мама и сестра жили в Красноярске, но общение было тоже не очень живое и теплое.

– А… что надо делать? – робко спросила я.

– Звонить всем… я не знаю, кому точно: его одноклассникам, учительнице, кто на похороны придет… Гроб заказывать, договариваться с… похоронным бюро, кладбищем. Надо место покупать. – Он тараторил, перечисляя. – Я не могу все один. Не могу…

– Пап… папа… – Я остановилась. – Пап, это правда все? Я… знаешь, поверить не могу.

Вокруг нас взбудораженно гудел вокзал – несмотря на позднее время, люди куда-то ехали, тащили чемоданы. Какая-то большая цыганская семья расположилась в центре зала, и дети с визгом носились, играя в догонялки.

Отец посмотрел на меня серьезно и, как мне показалось, сердито:

– Придется поверить, дочь, никуда не денешься. Я… сам его видел. Его тело.

– Боже… папа. – Я слегка зажмурилась. В голове тут же возник образ мертвого брата, лежащего на холодном металлическом столе.

– Поехали домой, – он чуть смягчился. – Мама… она не может смириться. Забывается. Я вызывал «Скорую» уже дважды – на второй раз сказали ехать в психиатрическую. Мы были там сегодня утром, врач выписал какие-то таблетки, она от них спит теперь почти все время. Тоне тоже хотели выписать, но она