Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
Обедать к матери Мареев выбирался два раза в неделю, если не было экстренных дел. В остальные дни он перекусывал где попало — у себя в буфете на первом этаже, в ближайшем кафе, а если застревал где-то в городе во время оперативных действий, то не гнушался и сомнительной шаурмы из палатки или не менее сомнительных пирожков прямо на улице, хотя больше всего в этих случаях предпочитал быструю американскую еду в Макдоналдсах, где просил положить в булку побольше лука и кетчупа. Два раза в неделю мама готовила его любимые блюда — голубцы, бефстроганов или куриные котлетки, обожаемые с детства, которые он тупо запивал кока-колой. Трапезу, как правило, разделял тоже пожилой сожитель, или, правильнее будет сказать — компаньон мамы, довольно нудный тип, который посмеивался над пристрастием российского полицейского к американской «дрянной» еде и напиткам. Под любые блюда за обедом он выпивал неизменные 50 граммов какой-нибудь крепкой «лечебной» настойки, которую сам и готовил на основе трав, лесных ягод и проверенной качественной водки. Но больше всего Павел Васильевич любил десерты, и Антонина Егоровна очень старалась ему угодить, тем более что сын к десертам был равнодушен.
— О чём задумался, сынок? — как всегда, спрашивала мама. — Что-нибудь не так, как ты хотел?
И поскольку он, как правило, не отвечал, за вопросом следовало обычное дополнение:
— Ешь там, небось, что придётся, всякую дрянь, и, если у меня не расслабляешься, того и гляди язву наживёшь.
— Если наживу — вылечусь, — обычно полушутя отвечал он.
— О, это как сказать… дело непростое… Лучше обойтись.
— Ладно, мама… Всё в порядке…
И когда ради подначки он всякий раз предлагал маминому компаньону кока-колу, тот морщился и ворчал:
— И далась всем вам эта Америка. Чего вы все в ней такого нашли?
Павел Васильевич был на пару лет моложе подруги, до пенсии работал в рыбнадзоре, пенсию получил неплохую, но Мареев никак не мог понять, нравится ему этот зануда или ему просто надо сказать спасибо за то, что тот прервал тягостное одиночество его старенькой мамы после смерти мужа. И это его, как сына, некоторым образом даже устраивало.
— Не, ей-богу, — продолжал сожитель, — как только по телику показывают американский фильм, хоть выключай ящик — эдакая дребедень. То ли дело наши картины…
Мареев улыбнулся. Павел Васильевич, неспешно черпая чайной ложечкой фрукты из компота, продолжал излагать свои соображения:
— Ты бы попросил своих коллег почаще заглядывать на вещевой рынок возле вокзала — там для них полно работёнки, одно жульё заправляет, если не хуже… Чисто бандюганы…
Мареев посмотрел на часы и допил свою коку. Антонина Егоровна знала, что сын ничего сразу не скажет ей про обед, и ждала у дверей, когда уже на ходу он бросал ей в знак благодарности:
— Было очень вкусно, мама.
Так было и на этот раз, но сегодня сын показался ей более озабоченным, чем обычно.
После его ухода Павел Васильевич, прихлёбывая кофе, важно заметил:
— Глядишь, к сорока пяти станет большим начальником и тогда вовсе не будет нас навещать!
И, как обычно, Антонина Егоровна, ему не ответила, потому что именно этого она боялась больше всего.
* * *
— Ну ты как там, Адам? — тихо спросила Вера в дверную щёлку.
Он был в душе и не расслышал вопроса из-за шума воды. Через дверную щёлку запах шампуня и сырости пополз по коридору. После возвращения из КПЗ завтракать Адам не захотел и сразу прошёл в свою отдельную спальную комнату на втором этаже, оборудованную душем. Минут через пять Вера решила туда заглянуть. Ещё поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как ослабевает её намерение противиться решению мужа. Открывая дверь, она сначала вроде бы снова обрела решимость, но, застыв на пороге, окончательно растерялась и не понимала, чего хочет сама. Шум душа прекратился, и в проёме стеклянной двери появился Адам, закутанный по пояс в голубое махровое полотенце. Вытирая уши и не надев тапочек, он пересёк комнату и присел на кровать, поближе к жене, стоящей в дверях.
— Тебе нельзя здесь оставаться, Вера, — сказал он, глядя в сторону. — Этот идиот вернётся.
— А как же ты, Адам? — в её голосе что-то дрогнуло.
— А что я?
Он встал с кровати.
— Что хочешь, чтобы я сделал? Пустил всё на самотёк? И до какого момента? Пока он снова не появится и не натворит беды?
Он задвигался, нервно размахивая руками, лицо окаменело.
— Я не тот, кто пускает всё на самотёк! — почти выкрикнул он. — И не у тебя мне учиться, что и как делать!
Она растерянно смотрела, как Адам, уже в халате, ходит из угла в угол по комнате, и её молчание говорило само за себя. Если бы она что-то сказала, он мог бы подумать, что она думает только о себе, тогда как на самом деле она думала о них обоих, потому что вторжение опасного беглеца грозило вскоре их разлучить, во всяком случае территориально. А поскольку она продолжала испепелять мужа своим спокойным взглядом, он подошёл к ней вплотную:
— Вера, я не могу сидеть сложа руки, ожидая день и ночь, когда этот псих заявится к нам снова. Да, он псих ненормальный! И от такого не знаешь, чего ждать!
Вера отвела взгляд на стену через плечо Адама на сувенирную тарелку из Испании.
— У меня нет выбора! — выдохнул тот и снова пошёл в душевую. А Вера подумала, что он неправ. Может быть, впервые в их совместной жизни.
* * *
Полковник Никифоров обедал в простеньком кафе на набережной Волги и, медленно жуя своё спагетти карбонару, переводил взгляд с улицы за стеклом на не очень молодую пару, сидевшую за соседним столом, которая синхронно, аппетитно и очень откровенно жевала какие-то жареные колбаски, заедая их жареной картошкой и запивая пивом из поллитровых кружек. Время от времени они соединялись через стол друг с другом свободными от кружки руками, как настоящие влюблённые. Худенькая белокурая женщина лет сорока была явно моложе неопрятного, небритого мужика лет пятидесяти. Он что-то тихо говорил, наклонившись к ней над столом, и она время от времени тоже негромко