Первый ящик снизу - Паоло Дельмастро
Я побежал к своей машине, лавируя в сплошном потоке движущихся автомобилей. Мне понадобилось двадцать бесконечных минут, чтобы добраться до Монументального кладбища, и еще столько же, чтобы найти место для парковки. Наконец я оказался у кладбищенских ворот. К этому времени жара стала просто невыносимой. Солнце, висящее высоко в небе, раскалило камни, горячий воздух был абсолютно неподвижен, и я с тоской вспоминал утреннюю прохладу. И как бы двусмысленно это ни звучало, вокруг не было ни единой живой души и стояла мертвая тишина — плотная, как стена, совершенно непроницаемая для шума городского транспорта за оградой. Я медленно пошел по дорожке. Меня не покидало странное ощущение, что за мной следят сотни глаз с фотографий могильных памятников, и от этого мне было немного не по себе. Я чувствовал себя так, словно очутился один в толпе незнакомцев, которые не сводили с меня взгляда. Никогда прежде я не испытывал такого безграничного одиночества, как среди этих когда-то живших людей.
Следуя карте, я дошел до участка 216 — три идеально ровных ряда небольших могильных плит, по десять в каждом ряду. Я начал с первого и прошел его от начала до конца, читая надписи на памятниках и стараясь не слишком вовлекаться эмоционально. Но когда я встретился взглядом с улыбающейся мне с надгробной фотографии тринадцатилетней девочкой, у меня по спине пробежала дрожь. Повернув во второй ряд, я увидел фотографию полной пожилой женщины, которая напомнила мне синьору Луизу. Дальше был похоронен восьмидесятилетний старик — на снимке он был гораздо моложе и одет в полицейскую форму, а за ним — женщина лет пятидесяти со светлыми волосами и едва уловимой улыбкой. Я перевел взгляд с ее лица на имя: Анна Рива.
Достав из кармана телефон, я сравнил фотографию на надгробии с изображением в рекламном буклете. Прическа была другой, но эту улыбку, смутно напоминающую загадочную улыбку Моны Лизы, невозможно было не узнать. Это была она, Анна. Я невольно улыбнулся. В голове вдруг вспыхнула совершенно неуместная мысль: если я сейчас прыгну на плиту обеими ногами, то, возможно, услышу грохот пустого гроба.
Вслед за этим меня охватило ощущение той навязчивой пустоты, которая наваливается внезапно, липнет к коже и окутывает с головы до ног, когда понимаешь, что больше никогда не увидишь того, кто тебе до́рог. Но разве можно дорожить человеком, который сознательно отнимает жизни у других людей? Мы с Джакомо не виделись много лет, и вот жизнь решила свести нас снова при таких нелепых, почти абсурдных обстоятельствах. Мы с ним больше никогда не встретимся, и все же… Что касается лично меня, я давно простил его за то, что он совершил. Или, по крайней мере, я его не осуждал, потому что знал: как бы я ни старался, мне никогда не удастся до конца понять то, что пришлось пережить за последние два года этому мужчине, превратившемуся в безжалостного и неудержимого убийцу. Вместо того чтобы видеть в нем лишь разыскиваемого преступника, я предпочитал вспоминать о Маркини как о человеке, оказавшемся лицом к лицу со своей виной. И теперь всю оставшуюся жизнь ему предстоит нести ответ перед собственной совестью. Я надеялся, что рано или поздно Джакомо через служение другим сумеет примириться с самим собой. В конце концов, если государство действительно должно не только наказывать, но и давать шанс на исправление, то Маркини поступил мудрее любого судьи — он сам нашел способ искупить свою вину. В любом случае мне было ясно одно: общество могло спать спокойно — этот человек больше никому не причинит вреда.
А еще я был горячо благодарен Джакомо за то, что он избрал меня — бывшего шахматиста и сыщика сомнительных способностей — себе в помощники для столь важной миссии. И теперь совершенно неважно, что еще мне предстоит сделать в жизни, потому что уже сейчас я могу с уверенностью сказать, что внес свой посильный вклад в то, чтобы сделать этот мир лучше.
— Удачи тебе, Анна! Береги его, — прошептал я, обращаясь к фотографии на могильной плите, и мне привиделось, что женщина чуть улыбнулась мне в ответ, будто ее улыбка смогла преодолеть свои собственные границы.
Вопреки усталости и напряжению последних нескольких дней, я возвращался домой с ощущением невероятной легкости. По дороге я заехал в маленький супермаркет и купил продукты в количестве, соответствующем аппетиту Андрея. Затем я поспешил домой, чтобы продолжить операцию под кодовым названием «Большая уборка». Высадка в Нормандии казалась детской забавой по сравнению с предстоящей мне работой, но, что удивительно, я ощущал себя неутомимым и полным сил.
Через час кухня и гостиная приобрели вполне приличный вид. Диван был освобожден от книг, сваленной в кучу одежды и разных мелочей, а на столе в гостиной остались только шахматная доска и стопка DVD с фильмами, о существовании которых в моей домашней коллекции я даже не подозревал. Проходя мимо стола, я обратил внимание на расположение фигур на доске — они все еще стояли на позиции двадцать третьего хода белых. Я приблизился, преодолел мгновенное колебание и расставил их в исходное положение, заботясь о том, чтобы каждая фигура находилась точно в центре своего квадрата, а кони — строго в профиль. Теперь мне оставалось только найти место для DVD. Я огляделся, раздумывая, куда бы их положить. И вдруг меня осенила идея. Я подошел к письменному столу. Первый нижний ящик справа был все еще выдвинут и зиял молчаливой пустотой, как символ абсолютной тишины. Как