Провалы - Ольга Птицева
На Бакунинской Виктор потянулся к магнитоле. Соня внутренне приготовилась, что сейчас зазвучит классический инструментал, может, Шостакович, может, что-нибудь из тех мрачных немцев, которых слушают мужчины с чертежами и мозолями на пальцах. Из динамиков полилось что-то совсем другое: хриплый голос, расстроенная гитара, барабаны вразнобой, и поверх всего — тягучий, пьяный, невозможно красивый вой.
— Это что? — спросил Егор с заднего сиденья.
— «АукцЫон», — сказал Виктор.
— Господь, дай мне сил… — горестно протянула Ника.
Виктор не удосужился отреагировать. Он вел машину и слушал, и Соня заметила, что пальцы на руле чуть расслабились. Песня ползла, раскачивалась, голос заходил на второй круг припева:
— Я сам себе и небо, и луна, голая довольная луна, долгая дорога, да и то не моя…[2]
Соня не заметила, как начала подпевать. Тихо, почти про себя. Виктор покосился на нее, и на его лице появилось что-то новое — намек на удивление. Соня не стала останавливаться.
— За мною зажигали города, глупые чужие города, там меня любили, только это не я.
С заднего сиденья раздался голос Егора. Неуверенный, мимо нот, но громкий. Слов он не знал, просто повторял за Соней с опозданием в полтакта. Виктор хмыкнул. Ника молчала, но Соня видела в зеркале, как она беззвучно шевелит губами.
Они ехали по Третьему транспортному, а «АукцЫон» орал из дребезжащих динамиков, за окном плавилась Москва, и было жарко, и было странно, и было хорошо. Просто хорошо. Соня подумала, что нужно запомнить это чувство. Песня кончилась. Следующая была медленнее — голос тянул что-то тоскливое, слов не разобрать. Виктор убавил громкость. За МКАДом машин стало меньше, дорога выпрямилась, по обеим сторонам потянулись заборы из профнастила, недостроенные таунхаусы, автомойки. Железнодорожный наползал постепенно — сначала вывесками, потом многоэтажками.
Виктор свернул с шоссе на узкую дорогу, обсаженную березами. За ними стоял трехэтажный дом из оранжевого кирпича, аккуратный, с газоном и скамейками. Вывеска у входа: «Резиденция „Светлый Дом“. Центр долговременного ухода». Виктор заглушил мотор. Лицо у него стало затвердевшим.
— Сейчас четыре сорок, — сказал он, не поворачиваясь. — У нас час с небольшим.
Они вышли из машины. Воздух за городом был чуть легче московского, но Соня не смогла толком вздохнуть, от Виктора шло такое плотное, сжатое напряжение, что она машинально отступила на шаг, пропуская его вперед. На ресепшене Виктор назвал фамилию, расписался в журнале, кивнул медсестре, которая его явно знала. Они прошли по коридору — чистому, светлому, с рисунками на стенах и запахом хлорки под лавандовым освежителем. Палата номер четырнадцать.
Виктор открыл дверь. Комната была маленькая — кровать, тумбочка, стул, окно с видом на березы. На кровати сидел старик в клетчатой пижаме. Худой, с крупными руками, лежащими на коленях. Лицо — как у Виктора, только все линии съехали вниз, оплыли. Глаза — те же серые, прозрачные — смотрели на вошедших без узнавания.
— Папа, — позвал Виктор. — Это я.
Старик посмотрел на него. Потом на Соню. Потом на Егора. Потом на Нику. Взгляд скользил по лицам, не задерживаясь.
— А, — сказал он. — Комиссия. Опять комиссия. Скажите им, что стены в четвертом подъезде надо перешивать, я докладную писал еще в марте, никто не реагирует.
Виктор сел на стул рядом с кроватью. Взял отца за руку.
— Пап, это не комиссия. Это мои друзья.
— Друзья? — Старик нахмурился. — Друзей на объект не водят. Вы кто вообще? Покажите пропуска.
Ника стояла в дверном проеме и слушала. Соня чувствовала, как от нее расходится сосредоточенная тишина.
— Можно мне побыть с ним одной? — спросила Ника.
Виктор обернулся. На его лице промелькнуло сомнение.
— Пожалуйста, — добавила Ника. — Десять минут. Мне будет проще, если здесь станет тихо.
Виктор посмотрел на отца. Тот разглядывал Нику с внезапным интересом — наклонил голову набок, прищурился.
— Вы из акустической лаборатории? — спросил он. — У вас лицо подходит. Внимательное такое.
Ника улыбнулась старику.
— Да, — сказала она. — Из акустической.
Виктор нехотя вышел. Соня и Егор следом. Когда дверь закрылась, Виктор привалился к стене. Скрестил руки на груди, уставился в пол. Соня потянулась было его утешить, но сразу поняла, что лучше не лезть. Егор сел на банкетку и достал телефон, Соня опустилась рядом.
Из палаты не доносилось ни звука.
Через несколько минут по коридору к ним заспешила женщина в бирюзовой форме — невысокая, полная, с усталыми глазами. Бейджик на кармане сообщал, что это Тамара Сергеевна, старшая медсестра.
— Виктор Геннадьевич, — начала она, понизив голос, — хорошо, что вы приехали. Мне нужно с вами поговорить.
Виктор выпрямился:
— Что случилось?
— Ваш папа опять разобрал стул.
— Что, опять разобрал?..
— Да, открутил все болты. Там четыре болта на ножках. Мы утром заходим — стул разобран на части, аккуратно сложен у стены, а болты спрятаны. Мы полчаса искали их, пока не нашли в наволочке.
Виктор устало прикрыл глаза.
— Ну что ж, он уже делал так раньше, и я привез вам новый стул.
— Вот этот новый он и разобрал. Виктор Геннадьевич, мы переживаем. Если он проглотит болт — это экстренная хирургия. Нам, возможно, придется перевести его на усиленные седативные. Я обязана вас предупредить.
— Он не ест болты, — сказал Виктор. — Он их прячет.
— Для нас разница невелика. Риск один и тот же.
Виктор кивнул. Тамара Сергеевна профессиональным жестом похлопала его по плечу и ушла. Виктор смотрел ей вслед, потом снова уставился в пол. Соня молчала. Егор молчал.