Провалы - Ольга Птицева

Соня нашла солонку, протянула. Их пальцы не соприкоснулись, но Соня все равно почувствовала тепло чужой кожи и резко отдернула руку. Виктор не обернулся, а Соня забилась в дальний угол и решила смотреть в окно. Там вечерело, во двор вышли собачники и теперь бродили то тут, то там, сходились в группы, но сразу разбегались, спеша за деловыми песиками разных мастей.

— У тебя уже слезятся глаза? — спросила Ника у Егора.

— Нет, — шмыгнул он. — Мужчины не плачут, а если плачут, то только из-за конца света. Или проигрыша любимой футбольной команды.

— Я вообще-то пошутила. — Ника передала доску с нарезанными помидорами Виктору.

Егор повернулся к ней, слезы текли по его щекам, но сам он довольно улыбался.

— Я тоже! Потому что, во-первых, мужчины, конечно, плачут, а во-вторых, синтиалин. Летучее вещество, раздражающее слизистую оболочку глаз. Ему плевать, мужчина ты или нет.

— Син-пропантиаль-S-оксид, — поправила Ника, взяла салфетку и промокнула луковые слезы.

— Что?

— Это вещество, которое выделяется при нарезке лука. Ты назвал неправильно.

— Я сразу понял, что ты будешь невыносимой, — вздохнул Егор, но слезы все равно текли, и он улыбался сквозь них так широко, что Соне стало щекотно в горле.

На плите зашипело масло, по кухне поплыл запах чеснока. Соня прислонилась к стене и наблюдала, как Виктор двигает по сковородке деревянную лопатку. Вода закипела. Соня засыпала пасту, посолила, засекла время. Егор дорезал лук и стоял, хлопая слипшимися ресницами, с ножом наперевес.

— Это химическая атака, — сообщил он. — Официально. Я требую компенсацию.

— Компенсация — тарелка пасты, — пообещала Ника. — Потерпи.

Виктор открыл еще одну банку тунца, слил масло, добавил в соус. Подождал, помешал. Попробовал с лопатки, чуть поморщился, добавил хлопья чили. Ника достала бутылки из морозилки — запотевшие, холодные. Протерла одну полотенцем. Умело сняла фольгу, раскрутила проволоку, придержала пробку ладонью — хлопок получился глухой. Разлила по трем бокалам. Бокалы Ольга явно притащила с блошиных рынков: один — хрустальный, тяжелый, с мутной гравировкой в виде виноградной лозы; второй — тонкий, на длинной ножке, со сколом на ободке; третий — пузатый, коньячный, в котором игристое смотрелось нелепо и трогательно. Егор достал из рюкзака банку колы, взял из морозилки пару кубиков льда и отправил все это в фужер зеленого стекла.

— За что пьем? — спросил он.

Все помолчали.

— За тех, кто провалился, — предложила Соня.

— Мрачновато, — заметила Ника.

— И за то, чтобы у них получилось выбраться.

Чокнулись. Игристое было холодным, с мелкими пузырями, чуть горьковатым. Соня сделала первый глоток и почувствовала, как внутри ослабился узел, стискивавший ее последние дни. Паста была готова. Виктор слил воду, добавил макароны прямо в сковородку с соусом, перемешал. Тер пармезан Егор — старательно, высунув язык. Ника нашла четыре тарелки и расставила на столе.

Уселись кое-как. Виктор взял стул из комнаты, Соня с Никой уместились на табуретках, Егор забрался на подоконник и поджал под себя ногу. Было тесно, но удивительно хорошо, Соня и не вспомнила бы, когда ей было настолько спокойно, чтобы вышло сидеть рядом с малознакомыми людьми и молча есть, не изнывая от повисшей паузы.

— Слушай, Егор, — наконец подала голос Ника. — А тебя мама вообще отпустила?

— Она только обрадовалась, — сказал тот, накручивая пасту на вилку. — Типа, хорошо, что есть друзья. Ну и вообще.

Помолчал. Добавил:

— Мне кажется, она сама куда-то сорвалась. Может, на свидание.

— Серьезно? — Соня подняла глаза.

— Ну. Она в последнее время какая-то другая стала. Телефон прячет, духи поменяла. — Егор зачерпнул побольше соуса. — Может, давно уже было. А может, только сейчас. Я не спрашивал.

— И ты спокойно к этому? — спросила Ника.

Егор подумал немного.

— Ну пусть. Если ей так лучше. — Он дожевал, потянулся за бокалом. — Они с папой давно не были счастливыми. Я же видел.

Никто не нашелся что ответить. Соня долила ему колы.

— Он вообще крутой, — сказал Егор тише. — Ну, папа. Правда, ему всегда времени не хватало — риелтор, вечно по объектам, звонит в девять вечера: задержусь, не ждите. Но когда был дома, то не в телик втыкал, а со мной болтал. Он один мне верил. Просто садился рядом и спрашивал: ну и что ты там чувствуешь? Расскажи.

Егор смотрел в тарелку.

— Никто больше так не спрашивал.

Первая бутылка кончилась быстро. Соня открыла вторую. За окном стемнело, на кухне горела одна желтая лампочка. И тени от нее лежали как-то по-домашнему. Соня вообще ненавидела верхний яркий свет, а Максим постоянно включал все, что только можно, и отмахивался, если Соня просила погасить: что мы как дети подземелья, Сонька?..

— Я всю жизнь стеснялась родителей, — призналась Ника. Она сидела, обхватив бокал обеими руками, глядя в потемневшее окно. — Если есть каталог самых обычных людей на свете, то мои там будут на первых страницах. Папа — бухгалтер. Мама работает в поликлинике, оформляет направления в регистратуре. На работе в восемь, дома в шесть.

Она чуть повела плечом.

— Я уехала в Москву и была уверена, что это потому, что я другая. Клубы, фестивали, имя в титрах. — Пауза. — А потом все посыпалось, и я поняла, что мне даже позвонить особо некому. Подруги отвалились. Парень уехал. И оказалось, что разговоры с мамой про погоду вполне себе ценность. Кто бы мог подумать?

Ника допила, поставила бокал.

— А у меня с родителями всегда нормально было, — произнес Виктор задумчиво. — Мама человек понятный, заботливая такая, тихая. А вот отец… Всегда был закрытый и со странностями, но добрый и понимающий. Но к старости его, конечно, понесло…

Виктор повертел бокал.

— Он каждую неделю объезжал свои дома. Уже на пенсии, уже