Провалы - Ольга Птицева

не работал, а все равно по воскресеньям садился в машину и ехал по маршруту. Все дома, которые сам проектировал, — он их помнил наизусть. Заходил в подъезды, трогал стены руками. Проверял швы. Иногда просто стоял с закрытыми глазами. Минут по десять. Иногда больше. Я однажды поехал с ним, чтобы посмотреть. Он стоит, руки на стене, глаза закрыты. Я спрашиваю: пап, ты что делаешь? Он говорит: слушаю.

Виктор помолчал.

— Я решил, что это профессиональная деформация. Привязался к своей работе. Трогательно даже в каком-то смысле.

Он поставил бокал, отодвинул тарелку.

— А потом ковид. Два месяца в реанимации, и стало ясно, что я один уже не справлюсь. Мама умерла в восемнадцатом, в девятнадцатом я развелся. Короче, кроме меня никого не осталось. Я перевел отца в пансионат в начале двадцать первого. — Виктор помолчал. — А в апреле того же года в первом его доме пошли трещины. Потом в третьем. Потом в пятом. Не сразу, постепенно, будто без его визитов они начали… не знаю.

— Разваливаться, — тихо подсказала Соня.

— Совпадение, конечно. — Виктор пожал плечами. — Дома старые, износ, отложенный ремонт. Я понимаю механику процесса и не питаю иллюзий.

— Понимаете, — согласилась Соня. — Но все равно почему-то остались с нами. Почему?

Виктор не ответил. Только головой покачал, мол, что тут скажешь?

— А с женой почему развелись? — встрял Егор. — Мне сугубо из исследовательских интересов важно спросить! Хочу изучить феномен разводов…

Соня поморщилась, но Виктор, кажется, не обиделся.

— Бывшая жена говорила, что я слишком много думаю о работе и слишком мало — об остальном. Наверное, права была. — Виктор вздохнул. — Но мы нормально разошлись, даже созваниваемся иногда.

— Скучаете? — спросила Ника.

Виктор подумал.

— Сейчас кажется, что я больше переживаю из-за пропавшего кота соседки, чем из-за развода.

Егор прыснул, разбрызгивая по сторонам колу.

— Моцарт? — уточнила Соня.

— Моцарт. Он смешной такой был, часто выбегал из квартиры соседки, когда я курил в подъезде, терся о ноги и мурчал. Я уже думал предложить ей помощь, животинка-то активная… — Виктор допил, поставил бокал. — А теперь он только на фотографии Егора и остался. Еще и прозрачный…

Соня засмеялась, неожиданно громко. Игристое мягко кружило в голове, она потянулась к бокалу и сделала еще глоток.

— Вы серьезно? — спросила она, облизнула губы. — Кот расстраивает вас больше, чем неудавшийся брак?

— Кот не предъявлял претензий к моему графику, — усмехнулся Виктор. — С котом было проще.

— Научите меня, — попросила Соня, перехватывая его взгляд, слишком трезвый для этого вечера. — Вот так легко разводиться.

Прозвучало нелепо, почти жалко. И сразу же кольнуло под ребрами. В телефоне толпились непрочитанные сообщения от Максима, а она сидит тут, пьет вино и ерничает про чужой развод, примеривает его на себя, завидует даже. Пьяная дура.

— Извините, — сказала Соня и встала.

Взяла бокал, поставила его в раковину. Этому столику больше не наливать. Соня кожей чувствовала на себе внимательный взгляд Виктора. Она нашарила ручку балконной двери. Та поддалась со скрипом. Снаружи растеклось теплое молоко вечернего августа. Соня облокотилась на перила. Под ней спал двор: фонарь, три машины, велосипед у ограды. Где-то тявкнула собака, смолкла. На подоконнике стояла жестяная баночка для окурков. Соня достала из кармана мятую пачку, еще две сигареты внутри. Покрутила в пальцах. Ментол холодил сквозь целлофан.

Научите меня так легко разводиться.

Вот же дура дурацкая. Человек потерял отца — ну то есть не потерял, но почти потерял, а ты ему про развод. И смеешься. И просишь научить. Такая смелая и крутая, бросила мужа, собрала компанию, еще немного — и разгадаешь великую тайну, спасешь пропавших людей, может, даже начнешь чего-то стоить. Три сообщения от Максима, все непрочитанные, а ты стоишь на чужом балконе и крутишь в пальцах чужие сигареты. Соня спрятала пачку обратно за банку. Нет, ты не смелая. Ты просто пьяная. Это разные вещи, Сонька, не путай.

Балконная дверь со стороны гостиной скрипнула за спиной. Соня не обернулась — она уже знала, кто это. Виктор с его тяжестью подошел и встал рядом, привалился к перилам. Щелкнула зажигалка. Потянуло табаком, не ментоловым, и на том спасибо. Виктор молча протянул Соне зажигалку.

— Я просто подышать вышла, — сказала она. — Не собиралась курить.

— А я вот собирался, — ответил Виктор и затянулся.

Помолчали. Дым уплывал вверх, к темному небу без звезд.

— Виктор, простите меня за то, что я сказала. Про развод. Это было…

— Нормально, — перебил он. — У всех бывают сложные времена. Вы не обязаны за них извиняться.

Виктор курил, стряхивая пепел в жестяную банку. Соня вдыхала его дым, так они становились еще ближе. Потом Виктор сказал:

— Я на кухне стул подтянул. Он качался, задняя левая ножка совсем расшаталась.

— Спасибо, — машинально ответила Соня.

— Болт закрутил пальцами, нормального ключа у вашей сестры, разумеется, нет. — Виктор затянулся. Выпустил дым. — Там крепеж интересный, давно не видел конструкцию с мебельным анкером. Это такая втулка с внутренней резьбой, вставляется в отверстие, распирается при затяжке болта.

Соня повернулась к нему:

— Анкер?

— Анкер. — Виктор смотрел на огонек сигареты. — Тот же принцип, что в строительных, только масштаб другой. В стене стальной стержень, а в стуле стоит латунная втулка. Но механика одна: ты вставляешь крепеж, затягиваешь — он распирается изнутри. И так держит.

Виктор замолчал. Но Соня уже чувствовала тонкую и горькую железную стружку, что осела у нее на языке. Это тяжесть Виктора распалась на вину и боль.

— Виктор, — позвала Соня тихо. — Вы хороший сын.

— Это не имеет отношения к делу.

— Имеет.

Он докурил. Затушил окурок о жестяную банку. Соня стояла