Моряк - Ларс Кеплер
— Подожди, нельзя, — шепчет она.
Под мышками у Бьянки выступил пот. Она тревожно смотрит на спящего сотрудника и всё же позволяет Гибсону стянуть колготки и трусики.
Она приподнимает ноги, и он осторожно снимает одежду.
Тёплое дыхание проходит сквозь волосы на лобке. Он немного разводит её бёдра и начинает ласкать языком. Медленно проводит мягким языком по щели снова и снова. Вульва наполняется кровью, набухает и словно сама раскрывается. Одной рукой Бьянка гладит его влажные волосы, другой опирается о стену.
Она тихо стонет и тревожно косится на сотрудника. Хотя происходящее противоречит всему, что она себе обещала, внутри нет силы, способной это остановить.
Гибсон встаёт, напряжённо смотрит ей в глаза, спускает брюки, поднимает её и прижимает спиной к холодному окну.
Бьянка раскрывается навстречу и резко вдыхает, когда он входит.
Она обхватывает его, чувствует, какой он крупный. Сердце стучит так сильно, что отдаёт в барабанные перепонки.
Он начинает двигаться — сначала мягко и глубоко.
Сотрудник храпит во сне.
Она знает, что это безумие, но остановиться уже невозможно. Она хочет происходящего и вздыхает при каждом глубоком движении.
Быстрее, тяжелее.
Голова с глухим звоном ударяется о оконную решётку.
Гибсон берёт её жёстко, отчаянно, по-звериному. Бьянка чувствует, что больше не может сдерживаться. Комната исчезает. Остаются только желание, наслаждение и его тяжёлые движения. Она напрягает ягодицы, тело захлёстывает судорогами оргазма, и Бьянка не может удержать громкий стон. Гибсон протяжно стонет, и в ту же секунду она чувствует, как он кончает внутри неё. Толчки спермы щекочут изнутри — и Бьянка вырывается из сна с бешеным пульсом.
• • •
Она лежит в своей постели, шесть утра. За окном темно. Пульс постепенно замедляется. Между бёдер влажно. Она поворачивается на бок и чувствует приятное покалывание в набухших гениталиях.
— Боже…
Бьянка закрывает глаза, сердится на себя за этот сон, пытается снова заснуть и решает, что после такого мастурбировать точно не станет.
ГЛАВА 22
Перед вторым интервью с Адамом Гибсоном Бьянку пригласили выпить кофе с директором тюрьмы. Они сидели на диванах в его просторном кабинете: стол из тёмного дерева, большой телевизор, книжная полка с наградами и деревянным жирафом, дубовый паркет и огромные окна на заснеженные поля и ясное голубое небо.
Директор ел булочку с корицей и рассказывал, что смотрел Crime Scene до ухода Бьянки, приводил немного статистики по учреждению и объяснял политику в отношении группировок на разных отделениях.
Бьянка горячо поблагодарила за помощь и разрешение проводить интервью. Её забрал сотрудник, за которым она пошла по подземным переходам в ту же комнату, что вчера.
Она стоит у окна и между прутьями решётки смотрит на серо-жёлтую стену и белую полоску неба над ней.
Снег на верхнем краю стены начинает таять.
Когда вводят Адама Гибсона, Бьянка оборачивается и идёт к своему месту, внезапно до боли осознавая, что бюстгальтер снова пришлось оставить в шкафчике. Она медленно шагает по пластиковому полу под дерево, стараясь, чтобы под тонкой блузкой грудь не двигалась слишком заметно.
Гибсон смотрит с ожидающей улыбкой. Глаза тёплые и сочувствующие.
Но она видела, как за несколько секунд они могут измениться и стать жёсткими — возможно, жестокими.
— Сегодня каблуки выше, — замечает он.
— Метель закончилась.
— Хм.
— Продолжим? — спрашивает она, проверяя запись.
— Конечно.
— Как ты?
— Неплохо. Но иногда накатывают приступы такой боли… совершенно нечеловеческой, до обморока.
— Ты очень противоречивый человек.
— Правда? — едва улыбается он.
— Да… Ты признался в шести убийствах, а теперь говоришь, что это не похоже на тебя, что ты не помнишь, что… лишь говорил то, что хотели услышать полиция и прокурор.
— Мне сказали, что у меня психозоподобные эпизоды и бредовые идеи, — объясняет он.
— Но раньше в жизни ты не обращался за психиатрической помощью?
— Нет.
— Разве не странно, что это обнаружили только сейчас? Такие серьёзные проблемы должны были влиять на всю жизнь.
Он наклоняется, рассеянно трогает стеклянную перегородку, словно собирается с мыслями, затем поднимает глаза.
— Бьянка?
Гибсон смотрит ей в глаза — сначала с любопытством, потом дружелюбно, чуть флиртуя, и наконец серьёзно.
— Что? — спрашивает она.
Снова возникает короткая тишина.
Бьянка вспоминает неловкий сон и силой выталкивает из головы образ: он поднимает её у окна и входит в неё.
Она закидывает ногу на ногу и обнимает себя, чтобы он не заметил затвердевших сосков.
— Мне кажется, между нами что-то есть, — продолжает он. — Честность, энергия, контакт… Может, я вижу то, чего нет, но…
— Нет, я согласна, — поспешно отвечает она.
— Хорошо… потому что…
Он смотрит ей в глаза. В животе от отголоска сна щекочет, между ног прокатывается тёплая волна.
— Потому что я скажу… кое-что, чего не собирался говорить, — продолжает он. — Делай с этим что хочешь. Но правда в том… что я начал думать: возможно, я действительно невинно осуждён… Знаю, как безумно это звучит. Но после приезда сюда мне не дают прежнего обезболивания. Я уже давно принимаю сильный оксикодон, но это тюрьма — к производным морфина здесь относятся настороженно: всё нужно согласовывать, проверять… И теперь память понемногу возвращается.
— Что ты вспоминаешь? — спрашивает она, вздрагивая.
— В основном то, что я на самом деле не помню того, что говорил, будто помню. Меня задержали в Беллевюпаркен, руки в крови, полицейские кричали, стреляли в воздух. Я решил, что виноват. Мне сказали, что я убил четырёх женщин… Потом прокурор и куча психологов стали спрашивать о других убийствах, и я подумал, что, может быть, совершил и их. Это очень глупо, но тогда я был в ужасном состоянии: меня мучила тревога, я был под сильными препаратами и совершенно растерян… Меня возили по разным местам, говорили, что я убивал молодых женщин, топил их. Не знаю. Они казались абсолютно уверенными.
— Протоколы я смогу получить самое раннее послезавтра, — говорит она.
— Не стану утверждать, что знаю, о чём ты думаешь, — этого я знать не могу. Но знаю, что подумал бы на