Надежда: Автобиография - Хорхе Марио Бергольо

Потом, вернувшись однажды в Дом святой Марфы, я заметил, что убирают комнату прямо напротив той, где я жил во время конклава.

– Что это за помещение? – спросил я.

– Гостевая комната, мы готовим ее для патриарха Константинопольского Варфоломея.

Я заглянул внутрь: небольшая приемная, маленькая спальня с раздвижной дверью и крошечный кабинет. Все предельно просто. И я сразу подумал: вот мое место. Отправился к управляющему и сообщил о своем решении. Он сначала в полном изумлении воскликнул:

– Нет, это совершенно невозможно!

Потом смягчился:

– Но… Пожалуй…

И наконец согласился.

Так, через несколько дней после отъезда патриарха Варфоломея, комната 201 стала моей папской резиденцией.

«До дальнейшего уведомления», – объявил в те апрельские дни директор пресс-службы Ватикана отец Федерико Ломбарди. С тех пор прошло немало лет. В Доме святой Марфы мне хорошо – там я среди людей. А мелкие неудобства вполне переносимы.

Останусь здесь, сколько Богу будет угодно. К собственной смерти я отношусь весьма прагматично, как и к предупреждениям о возможных покушениях. Когда придет час, меня похоронят не в соборе Святого Петра, а в базилике Санта-Мария-Маджоре. Ватикан – место моего последнего служения, но не вечного упокоения. Я буду покоиться в месте, где сейчас хранят канделябры, рядом с Царицей Мира, к Которой всегда обращался за помощью и за годы понтификата приходил более сотни раз. Мне подтвердили, что все готово. Погребальный ритуал был чересчур помпезным, и я попросил церемониймейстера упростить его: никакого катафалка, церемонии запечатывания гроба и тройного гроба – кипарисовый в свинцовом, а тот в дубовом. Хочу, чтобы меня похоронили с достоинством, но как любого христианина, ведь епископ Римской церкви – пастырь и ученик, а не властитель мира сего.

Хотя Господь уже многое сделал для меня, я попросил Его еще об одной милости: позаботься обо мне, забери, когда сочтешь нужным, но Ты же знаешь, что я ужасный трус, когда дело касается физической боли… Поэтому, пожалуйста, пусть будет не слишком больно.

Если конклав – это время extra omnes[137], то Церковь, напротив, характеризуется принципом intra omnes[138]. И уже через мгновение после белого дыма это становится законом и для Папы. Церковь принадлежит Христу. А Христос принадлежит всем и существует для всех: «Итак, пойдите на распутия и всех, кого найдете, зовите на брачный пир» (Мф. 22:9). Призываются все без исключения. А значит – все внутрь. Добрые и злые, молодые и старые, здоровые и немощные. Таков замысел Господа. Конечно, с явным предпочтением последних: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел звать не праведников, но грешников…» (Мк. 2:17). И это, несомненно, благая весть даже для тех, кто хотел бы превратить дом Господень в закрытый клуб с контролем на входе. Каждый из нас – грешник. В час истины выложи на стол всю правду и увидишь, что и ты грешник. Вот почему мне претят ярлыки вроде «Папа бедных» – это идеологизация, карикатура. Евангелие обращено ко всем и осуждает не людей, классы, условия или категории, а идолопоклонство, например культ богатства, который делает человека несправедливым, глухим к воплю страждущих. Папа тоже принадлежит всем. И прежде всего – бедным грешникам, начиная с самого себя.

Святой верный народ Божий – это не воображаемое собрание праведников. Господь благословляет всех, и Его Церковь не должна и не может поступать иначе. «Господи, прими меня таким, какой я есть, со всеми моими недостатками и изъянами, но преобрази меня в того, кем Ты хочешь меня видеть» – эти слова Иоанна Павла I, которые я процитировал в проповеди на его беатификацию 4 сентября 2022 г., отзываются в сердце каждого из нас.

Держать за руку, сопровождать, помогать, а не отлучать – вот наша пастырская задача. А еще прощать – обходиться с другими с тем же милосердием, какое Господь проявляет к нам.

Я священник уже 54 года, и лишь однажды мне довелось отказать в отпущении грехов. Дело было в Буэнос-Айресе, я заканчивал докторскую диссертацию о Гвардини и по вечерам спускался в иезуитскую церковь принимать исповедь. Как-то раз пришел мужчина лет 30, адвокат. Высокомерным тоном он начал перечислять всякие мелочи, а потом между делом тем же тоном, как бы невзначай обронил, что воспользовался служанкой. «Эти люди годятся для всего, они же не такие, как мы», – заявил он. Когда я попытался возразить, он встал и с раздражением удалился. Гордыня – отвратительнейший из пороков, самовозвеличивание отравляет братские чувства и обнажает жалкую, нелепую претензию на уподобление Богу.

Когда я вспоминаю тот период и ту церковь, в голову приходит другой случай, с японским юношей, дипломированным экономистом, работавшим в крупной фирме. Он не был христианином, но однажды пришел в исповедальню и рассказал, что начал читать Евангелие. Прочитанное потрясло его, и он хотел бы принять таинства. Я посоветовал ему не торопиться, пообещал сопровождать на этом пути и предложил приходить ко мне, когда пожелает. Он стал являться раз в неделю. Но однажды прибежал, запыхавшись, и возбужденно заговорил: «Меня переводят в другое место! Я хочу принять веру, хочу креститься!» Я попросил его успокоиться и объяснил, что он сможет продолжить свой путь в другом месте. Но юноша не желал ничего слушать. Опустился на колени. Тогда я взял его под руку, отвел в ризницу, открыл водопроводный кран и окрестил прямо там. Он светился от радости.

Крещение – это всегда новое рождение. Несколько лет спустя, уже будучи кардиналом, я крестил семерых детей одинокой женщины, бедной вдовы, работавшей прислугой. Детей она родила от двух разных мужчин. Мы встретились на празднике святого Каэтано в баррио Линьерс – этот день особенно важен для аргентинского рабочего класса еще со времен перонистских профсоюзов.

– Отец, я живу в смертном грехе, – призналась женщина. – У меня семеро детей, и ни один из них не крещен, потому что у меня нет денег на подарки крестным и на праздничный стол…

Я обнял ее. Мы встретились снова, и после краткого курса катехизиса я окрестил всех детей в капелле архиепископства. Женщина была растрогана до слез:

– Не могу поверить… Благодаря вам я почувствовала себя значимой.

– Сеньора, я тут ни при чем. Это Иисус делает вас значимой, – ответил я.

Любовь исцеляет, спасает душу. Наша вера не останавливается перед ранами и ошибками прошлого, она выходит за рамки предрассудков и грехов. Этот непредвзятый взгляд я наблюдал еще в детстве, в собственной семье. В мои детские годы в Буэнос-Айресе было не принято общаться с неполными семьями, разведенными и представителями иного вероисповедания. Даже священники сторонились таких людей. Но мама, а особенно папа – отчасти в