Дом Давида - Клод Опусов Старший

Слова Садока, сына Ахитува, Хранителя Ковчега, — о доме Давида: о том, как Ковчег поднялся на Сион, как царю обещали дом, которого ему не дали строить, и о холме над Иевусом, которого землемеры не вписали ни за кем.

Я, Садок, сын Ахитува, сына Амарии, сына Мариофа, начинаю эту связку в год, когда Ковчег ушёл с холма Кариафиарима, где простоял у чужого очага семьдесят с лишним лет. В тот же год, у дверей нового шатра на Сионе, отец снял с себя облачение и надел его на меня. Шнуры наперсника он затянул мне сам, как ему когда-то затягивал дед, уже почти слепой.

Прежнюю связку, о Ковчеге и царе, сводил тоже я, молодым, по слову отца и при его жизни. Та связка кончилась на Гелвуе. Эта начинается с того, что случилось через три дня, в Секелаке: между двумя связками не должно быть пустого места.

Что лежит у Ковчега, пусть знает всякий, кто откроет эту. Пятьдесят табличек Энки, записанных писцом Сенебом в Городе Солнца, — в списке, который Елеазар сделал с голоса Моисея. Четыре книги Господина Командования, того, кого мы зовём Господом, — их Елеазар записал у Иордана с его голоса. Свиток, который Господь диктовал у реки, и под ним кожа о праве царя: её положили туда при Самуиле, и с тех пор её так и не подняли. Связки Хранителей — о переходе, о наместниках, о Ковчеге и царе. Четыре таблички Овида, сына Вооза, из Ефрафы — о моавитянке, прабабке нынешнего царя. Глиняная табличка с заветом Ионафана и Давида о семени «до века»: Ионафан сам принёс её деду. И таблички дома Фарры из Ура, которые у нас читают немногие, — о том, как в древности царство спустили с неба.

Счёт огней я принял от отца, как он от деда. Прошлой осенью я считал их с холма над Кариафиаримом в последний раз; этой — со стены Сиона. Огней постов — три, как и было. Один из них мигает, как мигал в ту осень, когда я впервые вписал его в колофон. Тогда я не знал, какой это огонь. Теперь знаю. Мигает тот, что стоит над холмом над Иевусом.

В ту ночь, когда я показал его отцу, он сказал мне, что это за холм. Землемеры Иисуса обошли его кругом и не поднялись; ночью над ним горел огонь, днём там не было никого. Старший землемер сказал «не наш» и повернул людей, а писец оставил на воске пустое место. Елеазар записал, что в табличках Энки этот холм зовут Узами Небес и Земли и что там стоит опора Командования — вторая после Места Приземления в Кедровых горах. Пустое место на воске осталось пустым: «пока не скажут». На этот холм Давид отнёс когда-то голову человека из Гефа. Мой отец это знал и царю не сказал, что за холм. Мне он велел то же. Я пишу это здесь, в связке, потому что связку царь не читает, а тот, кто будет держать её после меня, должен знать, о чём мы молчали и сколько лет.

Людей в серых плащах у колодца Хранителей не видели со времён деда. К Давиду в Хеврон, говорили, приходят. Одного я видел сам; об этом — в своём месте.

Писать буду так, как велено нашему дому: что видел — как видел; чего не видел — от кого слышал; и то, что против меня, тоже. У царя теперь свой напоминающий и свои писцы, и память их лежит при царе. Наша лежит при Ковчеге. Если они когда-нибудь разойдутся, пусть тот, кто найдёт обе, положит их рядом и не выбирает.

На краю — три, и один мигает. Здесь начинаются слова о доме Давида.

В Секелаке меня не было. Мне шёл восемнадцатый год, я сидел в Кариафиариме над отцовским воском и учился держать палку для счёта так, чтобы зарубки ложились ровно. Всё, что здесь сказано о Секелаке, я знаю от Авиафара, сына Авимелеха: он стоял там с ефодом Шатра и рассказывал мне об этом дне дважды — в первый год моего облачения и на другой год, оба раза одними словами. Так рассказывают то, что видели сами.

Секелак стоял обгорелый. Амалик сжёг его, пока Давид ходил к Афеку с иноплеменниками, увёл жён и детей, и Давид догнал его и отбил всех — об этом написано в прежней связке. Вернулись, разгребли золу у ворот и сели в уцелевших домах. Два дня ждали вестей с Гелвуя. Посты видят раньше людей, но на этот раз с гребня не спустился никто, и человек в сером плаще к Авиафару не пришёл. Весть принёс человек из стана Саула, на третий день, к полудню.

Одежда на нём была разодрана, на голове земля, и, войдя к Давиду, он упал ничком, как падают перед царём. Давид спросил, откуда он. Из стана Израиля, ответил тот, я спасся. Давид спросил, что там. Народ бежал с войны, многие пали, умерли и Саул, и Ионафан, сын его.

Давид спросил третий раз: откуда ты знаешь?

Тогда тот рассказал так, как рассказывают на площади, когда вокруг слушают. Он будто бы случайно оказался на горе Гелвуй. Саул стоял, опершись на копьё, а колесницы и начальники конницы уже настигали его. Саул оглянулся, увидел его и позвал. Спросил: кто ты? — Амаликитянин. Тогда Саул сказал: встань надо мной и убей меня, потому что меня объяла страшная тьма, а душа ещё вся во мне. И он встал и убил, потому что знал, что после такого падения царь не будет жить. Потом снял с головы Саула венец, а с руки — запястье и принёс их сюда, господину своему.

Он развязал мешок и положил их на землю перед Давидом.

В нашей связке записано иначе: Саул, раненный лучниками, пал на свой меч, и этого не видел никто из живых. Мой отец писал это по словам тех, кто потом нашёл тело, и прибавил, что всё, что расскажут после, расскажут те, кого там не было. Амаликитянин был первым из таких. Кладу оба рассказа рядом. Один записан со слов людей, которые ничего не просили. Другой сказан человеком,