Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Слова Хранителей Ковчега — Мариофа, сына Зареи, сына Озия; Амарии, сына Мариофа; Ахитува, сына Амарии; и Садока, сына Ахитува, — о том, как у нас взяли Ковчег и как нам дали царя.

Я, Мариоф, начинаю первым.

Отец мой Зарея свёл связку о наместниках и через три года умер, рано для нашего рода. Облачение, наперсник, ключ от ларей и счёт лет перешли ко мне. Я держал их пятьдесят с лишним лет, и за все эти годы вынимал Явление и Истину столько раз, что сосчитал бы по пальцам обеих рук.

Первое, чему меня научил отец, — считать огни. С холма над Силомом в ясную ночь видно огни постов Командования: на гребнях, далеко, ровные, не мигающие, не похожие ни на пастуший костёр, ни на звезду. Отец говорил, что в его юности их было восемь. Когда я принял облачение, я насчитал семь. Я записывал их счёт каждую осень на краю таблички, как записывают урожай, и ни разу не вписал больше, чем в прошлый раз. Никто не объявлял нам, что Господин Командования отходит от земли. Огни просто гасли — по одному, в разные годы, и никто, кроме Хранителей, этого не считал.

Теперь о дворе, без которого не понять ни одной моей таблички.

В Силоме жили две семьи, обе от Аарона. Дом Илия служил Шатру: кололи, кадили, брали доли, и народ на праздниках видел их и звал старшего первосвященником. Наш дом, от Елеазара, держал Ковчег под покровами, наперсник, лари под печатями и таблички в порядке лет. Так повелось задолго до меня. Это не вражда, и пусть никто не прочтёт здесь вражды. Это трещина, и она прошла через всю мою жизнь. Я видел, что делают сыновья Илия у котлов, записывал это в тот же год и говорил их отцу, — а сделать не мог ничего: чин был не мой, доли были не мои, и всякий ответил бы мне: считай свои лари.

Потом старейшины решили вынести Ковчег к войску, и вынесли его не мы. Как это было и что сделал при этом я, стоит в четвёртой табличке; здесь скажу одно: я остался при дверях и не лёг поперёк порога. Назад в Силом Ковчег не вернулся. Двадцать лет и дольше я был Хранителем при Ковчеге, стоявшем в чужом доме на холме, куда меня пускали как гостя.

В те годы народ перестал спрашивать. Сперва перестали получать ответ, потом перестали ждать, потом стали говорить, что надо, как у всех народов, поставить над собою человека, который будет решать, не спрашивая. Я пишу это без горечи: к концу тех лет я сам думал так же и однажды сказал это вслух при сыне.

Что будет дальше, напишет Амария, сын мой, а после него его сын. Я кладу свою руку первой и знаю, что последней её не положу.

Я, Садок, сын Ахитува, сводя связку, дописываю к словам прадеда то, чего он знать не мог. В этой связке есть дырки. Часть табличек отца моего лежала не в Кариафиариме, а в Номве, в городе жрецов, потому что Номва была город с запором, а мы стояли открыто. Когда Номву вырубили по царскому слову, короб с табличками нашли на третий день обожжённым с одного бока, и глина с того бока спеклась в камень. Отец не стал восполнять утраченное по памяти живых, и я считаю, что он рассудил верно. В конце связки я называю каждую утрату и досчитываю огни.

Связка одна.

Силом лежит в котловине между холмами, куда не сворачивают караваны, и потому там всегда тихо. Двор Шатра — сто локтей на пятьдесят, ворота на восход, у ворот каменная скамья, на которой к полудню греются собаки. В глубине — Шатёр, за его завесой — Ковчег, над Ковчегом — два кованых херувима, лицом друг к другу, и пустота между их крыльями. Из этой пустоты когда-то говорил Господин Командования. При мне оттуда не сказали ни слова.

В первый год облачения я каждое утро подходил к завесе, как положено, клал ладонь на наперсник и стоял столько, сколько стоял мой отец. Сгиб наперсника, где лежат Явление и Истина, я не открывал: открывают, когда спрашивают, а спрашивать никто не приходил. По вечерам я поднимался на холм за двором и считал огни постов на дальних гребнях. Семь. На следующую осень — снова семь. Я записывал счёт на краю таблички и спускался вниз.

Дом Илия жил своим. Сам Илий сидел на седалище у правого дверного столба — доска на двух каменных тумбах, спинка с прорезью для затылка, потемневшая от локтей до черноты. С этого места видно и ворота, и котлы, и всякого, кто идёт от дороги. Сыновья его, Офни и Финеес, кололи и кадили, брали доли и распоряжались отроками при котлах. Финеес этот — сын Илия, не тот Финеес, сын Елеазара, что стоял у Ковчега в Вефиле и от которого мой род; имя одно, дома разные, и я говорю об этом здесь и больше к этому не вернусь.

Раз в год, в одни и те же дни, во двор приходил Елкана из Армафема Сифа, с горы Ефремовой. Человек не богатый и не бедный: одно животное на верёвке, мука на голове у жены, мех вина на осле. Он ставил осла у южной стены, где с полудня тень, и я узнавал его издали по тому, как он ставит — всегда задом к стене, чтобы не лягнул детей.

Детей я насчитал пятерых, и все от Феннаны. Вторая его жена, Анна, была бездетна.

Я видел, как он делил жертву, и видел это каждый год. Он резал долго, рука у него ходила неровно, и доля Анны выходила не меньше прочих на вес. Но на счёт она была одна. Перед Феннаной лежало шесть кусков, перед Анной — один. Закон дележа он обошёл, а счёт обойти не смог, потому что счёт видят все.

Анна не ела. Она сидела с этим одним куском на коленях, пока мясо не остывало, и плакала без звука, как плачут люди, которые давно привыкли плакать при чужих. Феннана не говорила ей ничего худого — я