Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Люди потянулись к холму не сразу: сперва по одному, потом дворами. Хлеб ставили у порога и уходили, не входя. Опись я вёл, как привык, и к последним годам в ней стало тесно. Тогда у колодцев и сказали то, что потом повторяли все: весь дом Израиля обратился вслед Господу. Вслед смотрят уходящему. Кто первым так сказал, я не знаю, но сказал он верно.

Самуил ответил им через своих людей, по всем коленам, а в Армафеме — сам, в воротах: оборачиваетесь — так оборачивайтесь всем сердцем, а не через плечо. Уберите от себя чужих, и Ваалимов, и рощи. Служите одному, и Он вынет вас из-под руки иноплеменников.

Ваалимов сносили к ямам за селениями — глиняных владетелей колодцев, давилен и межей, у каждого своё имя, по месту. Кариафиаримляне отнесли своего сами; город их в межевых кожах Иисуса и сам записан Ваалом, и это имя отнести было некуда. Рощи Астарты рубили дольше. Роща — десяток деревьев вокруг столба с её именем; садят её, когда просят сыновей, и женщины плакали над пнями. Астарту они узнают на рассвете: утренняя звезда, та, которую в старых связках зовут Инанной. Звёзд я не считаю — звёзды ходят. Огни постов стоят.

Потом Самуил велел собрать весь Израиль в Массифу.

Массифа стоит выше всех холмов Вениамина, и с вершины в ясный день видно низину до самого моря. Ковчег туда не понесли: после Авенезера его не выносили никуда, и никто этого не предложил. Я пришёл с одним наперсником на груди — впервые на моей памяти Хранитель стоял на собрании Израиля без того, что хранит.

Было это в конце лета, когда колодцы стоят низко. Воду черпали под горой и передавали кувшины вверх, из рук в руки, полдня, а наверху выливали на землю — перед Господом, как говорили, хотя перед ними был только жертвенник из нетёсаных камней, а Ковчег стоял на холме Аминадава. Земля выпивала воду сразу, и на её месте темнело пятно. Такого обряда в свитке нет; я проверял потом от начала до конца. Женщины у колодца говорили: вылитого не соберёшь, — и, наверное, этого довольно. Весь тот день постились, к вечеру говорили друг другу одно и то же на разные голоса — виноваты, — а Самуил сел на камень у жертвенника судить. Споров за двадцать лет накопилось столько, что он просидел до темноты: межи, колодцы, вдовьи доли.

Ночью я поднялся на самый верх — считать огни, по привычке. Человек в сером плаще стоял там раньше меня, лицом на запад, к низине. Собаки у костров на него не лаяли. Он подпустил меня близко и сказал одно: гроза будет в третий день, после полудня. Больше ничего — ни над кем, ни зачем. Потом велел повторить. Я повторил. Он кивнул и ушёл вниз по восточному склону, к гребням, туда, откуда они приходят.

Это был первый человек с поста, которого я видел с той ночи, когда у дверей звали мальчика, и принёс он не слово, а срок. С постов видно дальше, чем с Массифы, как с Массифы — дальше, чем из долины: пастух узнаёт грозу за полдня, по тому, как ложатся овцы, а на гребнях её знают за три дня. В книгах Господина Командования сказано, что дожди водит Адад, Господин Бурь; водил ли он эту тучу или её только увидели раньше нас, мне не сказали.

Сыну, спавшему у того же костра, я не сказал. На рассвете я отвёл Самуила от жертвенника и отдал ему срок так же, как взял, — теми же словами. Он повторил их за мной, как я повторял за тем человеком, и больше о них не говорил ни со мной, ни с кем.

К полудню с западного склона прибежали пастухи: иноплеменники идут. В низине узнали, что Израиль собирается на горе, и владетели подняли своих, — снизу не разглядишь, с чем люди идут на гору, с копьями или с кувшинами. Мы пришли с кувшинами. Массифа в страхе обступила Самуила: не молчи о нас, кричи к Господу, не переставая, пусть вынет нас из их руки.

О погоде он не сказал им ни слова, хотя срок знал с рассвета. Он стал кричать — до вечера, всю ночь и утром, когда велел принести ягнёнка, одного, сосунка, ещё не отнятого от матки, и вознёс его во всесожжение целиком, при всём народе. К полудню голос у него сел, и он кричал тем, что осталось.

Я стоял возле него, в наперснике, и смотрел не на него. Когда-то он, мальчиком, отвечал голосу у дверей, а я сидел на пороге и не встал. Теперь кричал он, а я смотрел на запад. Весь Израиль смотрел на Самуила, Хранитель — на край неба над морем, как работник смотрит на дорогу, по которой обещали подвоз. Мне и это не в похвалу.

После полудня внизу поднялась их пыль: шли вверх строем, колесницы впереди. Туча шла следом от моря — низкая, чёрная, брюхом по холмам, — стала над их станом внизу и догнала строй на подъёме. Первый удар был такой, что на Массифе люди присели, как от брошенного камня. Потом загремело без перерыва, и всё это стояло над ними, а не над нами. Над нами горел жертвенник, и дым от ягнёнка шёл прямо вверх: на вершине не было ветра.

Внизу было видно всё, как на ладони. Кони у колесниц понесли от первого удара и пошли поперёк строя, строй смешался, и те, кто шёл вверх, повернули вниз. Мужи Израиля вышли из Массифы и гнали их чем у кого было — до самого низа, под Вефхор.

Я знал срок, и от меня его знал он. Всю ночь и всё утро я слушал его крик и знал, сколько ему ещё кричать. Потому мне и нечем взвесить его слово: срок мне дали даром, а кто получил даром, тот цене не судья. Может быть, он кричал до хрипа оттого, что день и час — ещё не то, над кем встанет туча и когда они пойдут на подъём: этого не сказали ни мне, ни ему. Может быть, по другой причине — я не спросил. Народ не знал ничего. Он видел пыль внизу и держался за один голос, который не замолкал, и для народа это слово стоило всего. Срок мне принесли с поста. Слово сказал человек.

Пленных пригнали наверх к вечеру; потом их поставили работать в нижних дворах