Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Тем же вечером Самуил взял камень, один, и поставил его между Массифой и Старой — так зовут развалины на соседнем холме. Назвал его Авенезером и прибавил — шёпотом, голоса у него не осталось: до сих пор помог нам Господь.

Авенезером зовётся поле у Афека, где у нас взяли Ковчег. Я подумал, что он оговорился от усталости, подошёл и спросил, знает ли он, как зовётся то поле. Он ответил, что знает, — потому и назвал так: пусть от этого имени больше не опускают глаз.

Я запомнил из его слов другое — «до сих пор». Это слово межевое: им отмечают, докуда дошло. Что будет дальше, на камне не написано.

Той осенью, вернувшись в Силом, я поднялся на холм и насчитал пять. Не было западного, того, что стоял над дорогой к морю. Проверять три ночи, как в первый раз, я не стал. С громом я этого не связываю: огни гасли и в годы, когда не гремело.

Города, взятые у нас за те годы, вернули — от Аскалона до Азота, как говорили в Массифе; межи этой я не мерил. С аморреем, что живёт по горам среди нас, был мир. В горы иноплеменники войною больше не поднимались, пока над нами стоял один Самуил; в низине скот угоняли, как прежде.

С Массифы он судил Израиль и судит, пока жив. Каждый год он обходил один и тот же круг — Вефиль, Галгалы, Массифу — и судил в каждом из этих мест; Галгалы — тот самый Галгал у Иерихона, круг двенадцати камней. Возвращался в Армафем, где был его дом, и там сложил жертвенник. Холма Аминадава в этом круге нет. Заметил это, кажется, я один.

Я стар. До этой Массифы я дошёл, а до следующей, может быть, не дойду. Облачение я ещё ношу — снимают его, когда не могут подняться на порог, а я пока могу. Но ключ от ларей и счёт лет я отдал Амарии из рук в руки, на пороге Аминадава, — мой отец этого сделать не успел, — и сторож встал, когда мы вошли. Последнее число на краю моих табличек — пять. Следующее впишет он.

Что было после Массифы, он напишет сам. Прошу его об одном: пусть начнёт со слов, которые я сказал однажды за ужином, при нём, в год, когда вздорожала соль. Тогда это говорили у всех колодцев, но за нашим столом это сказал Хранитель, носивший на груди сгиб для вопросов. Пусть запишет их так, как я сказал, а не так, как я с тех пор повторял их себе. Это последнее, что я ставлю в свой счёт.

Я, Амария, сын Мариофа, Хранитель Ковчега, принимаю связку от отца и начинаю с того, что он велел мне записать.

Он сказал это за ужином, у себя, в Силоме, года за три до Армафема, когда соль вздорожала вдвое, а два наших ларя с ячменём забрали за долг. Сказал: надо, чтобы над нами стоял один человек, который решает, не спрашивая, потому что спрашивать нам больше не у кого, а ждать мы разучились. Потом встал и вышел. Больше он к этому не возвращался. Я ставлю его слова первыми, потому что в нашем доме они прозвучали раньше, чем у ворот Армафема, и прозвучали от Хранителя.

О себе — коротко. Просьбу о царе я слышал сам, стоя за спиной отца. Облачение принял через пять лет после того дня. Саула я не любил и знаю это за собой, а потому всё, что пишу о нём, считаю дважды.

Самуил к тому времени постарел и посадил судьями своих сыновей, Иоиля и Авию. Посадил далеко — в Вирсавии, на самом юге, в четырёх днях пешего пути от Армафема. Нарочно ли так далеко, я не знаю. Знаю, что жалобы оттуда шли. Одну я видел сам: человек из Вирсавии принёс в Армафем запечатанный горшок, в горшке ячмень, под ячменём — серебряное кольцо и расписка, что его спор решён. Спор никто не решал. Он хотел показать, что заплатил и ничего не получил. Самуил подержал горшок в руках и вернул, не открывая второй раз.

Потом к нему в Армафем пришли старейшины. Сорок два человека, я считал: по трое от колена, да ещё шестеро от Иуды. Говорил один — седобровый, из Гаваа Вениаминовой, — коротко, а остальные стояли за ним и молчали. Ты стар, сказал он, сыновья твои не твои, и мы не хотим ждать, пока нас рассудят в Вирсавии за кольцо. Дай нам царя. Пусть судит нас, как у всех народов. Слово «царь» он сказал трижды, и на третий раз громче.

Самуилу это пришлось не по сердцу. Он не ответил им ничего и на ночь ушёл за город, на высоту, один; отроку, шедшему за ним со светильником, велел вернуться с полдороги.

В ту ночь, пока он был на высоте, я сделал то, ради чего и пишу эту табличку первым делом.

В наших ларях, кроме описей и табличек отцов, лежат другие — глиняные, старые, серые, клинописные, не нашей руки. Их принёс из Ура дом Фарры, когда уходил на север: Фарра был жрец, из тех, кто считает звёзды, и увёз с собой то, что жрецы не бросают. Прочесть их у нас могли двое — старый левит из дома Каафа и я, потому что отец заставил меня выучить старые знаки, пока я был мал и не знал, зачем. Я взял светильник, открыл ларь и нашёл ту, которую помнил.

Это список городов и царей. Начинается он так: когда царство спустили с неба, царство было в Кише. Дальше — города один за другим, и в каждом — цари, и у каждого — годы. Перед тем, говорится там, как царство спустили к людям, венец, тиара, скипетр и посох лежали перед Ану, на Нибиру, и у людей не было никого над ними, кроме самих богов. Боги жили в городах, в высоких домах, и сами решали. Потом Ануннаки стали уходить из городов — одни на Небесную станцию, другие в свои уделы, третьи на войны друг с другом, — и тогда людям спустили царство: человека, который правит