Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

и подошёл первым, как положено Хранителю. Левиты Вефсамиса сняли Ковчег и короб и поставили на камень. Я обошёл Ковчег кругом. Шесты были в кольцах, все четыре кольца целы. Сверху лежала чужая ткань с кистями по краю — ею его накрыли в Азоте; под неё я не смотрел. Синий покров я унёс из Силома, когда уходил, и теперь положил его поверх и подвернул края.

Пять колесниц простояли у предела, пока Ковчег не встал на камень, потом развернулись и в тот же день ушли в Аскалон.

Ковчег на повозке я видел в первый раз и хочу думать, что в последний. Правила я выписал в четвёртой табличке; одно повторю здесь: Ковчег не возят. Его носят на плечах. Чужим этого не сказал никто, и с чужих я не спрашиваю.

Повозку раскололи, и коровы, шедшие весь день не сворачивая, к вечеру легли на дрова своей же повозки — во всесожжение. Так положено, и я не спорю; я только видел, как у них ходили бока. До темноты Вефсамис приносил всё, что было в городе, — всесожжения и жертвы.

Три вещи о том, почему коровы не свернули, я записываю в один столбец и ни одну не ставлю выше. Корова, у которой отняли первого телёнка, тянет назад и оттого идёт вдвое тяжелее — это знает всякий, кто пас. Пробу владетелям дали их гадатели, а что она значит, владетели решили сами, наперёд. На последнем перегоне, уже по нашу сторону межи, дорога идёт одной колеёй между двух каменных гряд выше человеческого роста, и свернуть там некуда: я прошёл её следующей весной и мерил шагами. Владетели сочли это ответом. Я не стану говорить, что они сочли неверно.

В ту ночь я поднялся на холм над городом и пересчитал огни постов. Два. Я вписал их в свой столбец и спустился спать.

Сыны Иехонии в тот день не радовались с Вефсамисом. Отчего — знаю наверное только одно: повозка шла по их пшенице. Дальше этого я не додумываю. Ночью, когда левиты отошли к огню, где жарили от жертвы, сыны Иехонии пришли к камню и подняли покров; это видели от огня. Утром я нашёл покров откинутым на сторону, как полог в жару, и вернул на место, не поднимая глаз выше края.

Подходить к мёртвым мне нельзя, и я считал с кровли у ворот, откуда видна дорога к могилам: клал черту за каждые носилки на тот же край воска, где стоял столбец огней. Черт вышло семьдесят. Сколько из них подняли покров, а сколько стояли рядом и смотрели, мне не сказали: мёртвые не говорят, а живые говорили разное. Плакал весь город, и плач стоял над долиной, где осталась недожатая пшеница.

Позже из Вефсамиса принесли в Кариафиарим кожу — опись того, что стояло на камне: пять седалищ, по одному за Азот, Газу, Аскалон, Геф и Аккарон; мыши — по числу всех городов пяти владетелей, без счёта. Внизу другой рукой: поражены семьдесят мужей и пятьдесят тысяч мужей. Пятидесяти тысяч не жило во всём Вефсамисе со всеми выселками. Чужой кожи я не правлю; свой счёт пишу ниже и помечаю, который мой.

Гнева я не видел. Не было ни грома, ни вспышки, ни голоса: пустота между херувимами молчала и в ту ночь, как молчала при мне всю жизнь. Ковчег сделан у горы по образцу, который показали сверху; как он устроен, знают те, кто показывал, а мне оставлены правила: покровов не поднимать, внутрь не смотреть. В Азоте их нарушили чужие, в Вефсамисе — свои, и после этого умирали в обоих городах. Я и здесь пишу «после того, как», а не «за то, что»: первое я видел и сосчитал, второго мне никто не говорил. С гребня в те дни не спустился никто.

Когда вынесли последние носилки, Осия, хозяин поля, встал у камня и спросил громко, для всех: кто устоит перед Ним, перед этим Святым, и к кому Ему теперь идти от нас? Я стоял в трёх шагах, в наперснике. Он спрашивал, к кому, и на меня не смотрел. Я мог сказать: он мой, я его Хранитель, и место ему — за завесой в Силоме. Я не сказал. Послы ушли в Кариафиарим той же ночью: иноплеменники вернули Ковчег, сойдите и возьмите его к себе.

Мужи Кариафиарима сошли наутро и привели повозку. Повозку я отослал назад пустой. Это было единственное моё слово в те дни, и его послушали: Ковчег понесли на плечах, шестов из колец не вынимая, и короб следом. Левитов среди несущих не было, и несли не по чину, но несли на плечах. Я шёл последним: нести мне было нечего.

Его внесли на холм, в дом Аминадава, и в тот же день освятили стеречь его Аминадавова сына Елеазара — сами, при мне, меня не спросив. Освящать сторожа — дело нашего дома; я смотрел и молчал. Имя у него то же, что у сына Ааронова, от которого мой дом, и больше между ними нет ничего; дальше в моей руке он — сторож на холме.

В ту ночь я не поднимался считать огни. Ночь была ясная.

Двадцать лет у меня записаны одним числом. Каждую осень я поднимался на холм над Силомом, считал огни постов Командования и вписывал счёт на край таблички, и двадцать осеней подряд там стоит шесть. Столбец вышел длинный и ровный, как межа, по которой давно никто не ходит.

Всё это время Ковчег стоял на холме Кариафиарима, в доме Аминадава, а я жил в Силоме и приходил к нему в гости. Иначе этого не назвать. Я стучал в дверь, за которой стоит то, что я храню, и ждал, пока откроют. Открывал сторож, сын Аминадава, и выносил мне воды, как выносят гостю с дороги. Пил я на пороге. Порог у Аминадава каменный, в полшага шириной, и за двадцать лет я узнал его лучше, чем силомский, поперёк которого не лёг.

За порогом всё стояло как надо: шесты в кольцах, покровы не тронуты, синий поверху. У стены — короб иноплеменников с медными углами, в нём золото, которым они откупились; его тоже не открывал никто. Сгиба с Явлением и Истиной я за эти годы не открыл ни разу, и ни один человек в сером плаще на холм Аминадава не поднялся. Самуилу слово приходило. Как — я не