Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

Я не мог сейчас устраивать допрос с пристрастием своему главному мозгу. Мне нужно было, чтобы он работал.

— Ладно, — я отступил. — Спишем на усталость. Но запомни, Илья. Если ты что-то скрыл… Если из-за твоего «тумана» погибнут люди… Я пущу тебя в расход лично. И никакой трибунал меня не остановит.

Нудельман криво улыбнулся.

— С того света еще никто не возвращался.

Он сказал это тихо, но я услышал.

Я стоял у окна в коридоре ВЦ, глядя на серую московскую слякоть. В стекле отражался не лейтенант Ланцев, а уставший человек, который знает слишком много, но не может сказать ни слова.

Ситуация была патовая. Я знал будущее. Я знал, что история ускоряется. Чернобыль сместился на четыре года влево, готовясь рвануть здесь и сейчас, в 1982-м. Но с кем я мог это обсудить?

С Серовым? «Юрий Петрович, я из будущего, и у нас проблемы»? Меня тут же скрутят и отправят в Институт Сербского.

С Зуевым? Тем более.

Опереться было не на кого.

У меня на руках были только безумные графики математика, основанные на Пифагоре и Биноме Ньютона. Для Лубянки это не доказательства. Это бред. А время шло.

Гадать на цифрах — удел Нудельмана. Мой удел — оперативная работа. Математик нащупал угрозу, теперь мне нужно было перевести её эфемерные «векторы амбиций» на сухой язык фактов.

Если я не могу найти «переменную Икс» через уравнения, я найду её через архивы и наружку. Действуем. Жестко и быстро.

Кабинет Серова встретил меня запахом крепкого табака и тихим гудением радиолы. Подполковник перебирал бумаги, хмурясь над какой-то сводкой.

— Юрий Петрович, есть разговор, — я сел напротив, не дожидаясь приглашения.

Я положил на стол ладонь.

— Хочу провести повторную спецпроверку. Тотальную.

Серов поднял на меня тяжелый взгляд.

— Витя, ты перегреваешься. Коган чист, Берг чиста, Волков — анкета идеальная. Даже твоего еврея просветили до седьмого колена.

— Мы проверяли их как инженеров, — твердо сказал я. — А теперь они работают с американским ядром. С «черным ящиком».

Я наклонился ближе, понижая голос.

— Я хочу быть уверен, что никто из них не держит фигу в кармане. Погонял бы за ними «семерку». Поднять агентурные данные прошлых лет. И мне нужны архивы ПГУ. Если кто-то из них был за бугром — я хочу знать каждый их шаг там.

— Но только тихо. Если Мастрюков узнает, что мы его гениев пасем, вони будет до ЦК.

— Мастрюков не узнает.

Серов помолчал, крутя в руках карандаш. Потом вздохнул.

— Параноик ты, Ланцев. Но… береженого бог бережет. А небереженого конвой стережет.

Всю следующую ночь я провел в архиве. До самого рассвета я просеивал жизни своих подопечных через мелкое сито КГБ.

Коган — чист. Старый партиец, дача, внуки, рыбалка. Скучно.

Берг — чиста. Живет работой, в быту аскетична, связей порочащих нет.

Нудельман — за скобками. Его досье я знал наизусть.

И тут мне попалась папка Волкова.

Валерий Николаевич Волков. Ведущий архитектор. Надежда советской кибернетики.

С первого взгляда — идеальный советский ученый. Но я начал читать между строк оперативных сводок.

«1976 год. Стажировка во Франции, Гренобль. Симпозиум по вычислительной технике».

Я открыл отчет сопровождающего от КГБ (куратора группы).

«Тов. Волков проявлял повышенный интерес к западной культуре. Посещал магазины грампластинок, приобретал литературу на английском языке. В частных беседах высказывал восхищение уровнем бытового комфорта во Франции. Контактов с иностранными разведками не зафиксировано, однако склонен к обособлению от коллектива».

Сводка наружного наблюдения: «Объект регулярно посещает магазин „Березка“, отоваривает чеки Внешпосылторга (происхождение чеков — гонорары за статьи в западных научных журналах)».

А вот выдержка из свежей справки источника (агентурный псевдоним «Студент»): «В приватной беседе с гражданкой Н. объект допустил высказывание: „Здесь всё такое серое, Наташа. Ты не представляешь, как мне надоела эта советская убогость. Но скоро у меня будет шанс. Большой проект. Это мой билет в другую лигу“».

Я откинулся на спинку стула.

«Билет в другую лигу».

Что это? Мечта о Госпремии? Или мечта о смене гражданства?

Я вспомнил его поведение на инструктаже. Его снисходительную улыбку. Его бархатный голос: «Мы им не конкуренты… Они на другой планете».

Это не просто пижонство. Это позиция.

Он считает себя европейцем, который по ошибке родился в «совке».

— Значит, Волков, — прошептал я.

Интеллигент. Эстет. Западник.

Идеальный кандидат на роль предателя. Нудельман увидел в его графике амбиции. Я увидел в его досье мотив.

На следующий день я смотрел на Волкова другими глазами. В машзале стоял низкий, давящий гул остывающих вентиляторов охлаждения. Пахло озоном, горячей пылью и текстолитом. Сборы шли вязко. Коган методично укладывал в спецконтейнеры толстые колоды контрольных перфокарт, Жанна отсоединяла жгуты кабелей у раскрытых стоек.

Сухой треск клавиш терминала, за которым сидел Волков, тонул в ровном шуме затухающей аппаратуры. Никаких высоких материй — только изматывающий, монотонный труд по архивации чужого кода для переезда к нашему «железу». Волков формировал финальные дампы, его пальцы порхали над клавиатурой. Он был виртуозен, спору нет.

Но теперь я замечал детали. Как брезгливо он морщится, когда отечественный принтер жует бумагу с последним отчетом. Как он достает из кармана пачку «Marlboro» (привет магазину «Березка»), крутит её в руках, словно фетиш. Как он смотрит на американскую распечатку кода SCADA — с любовью, с придыханием, как на священное писание. Он чувствовал себя здесь чужим. И он хотел туда, в мир IBM и «Вестингауза».

Я думал: «Ты привел его сюда, Витя. Ты дал ему в руки пульт управления ядерным реактором. И если он решит, что саботаж или слив данных — это лучший способ доказать свою гениальность и купить себе пропуск на Запад… он это сделает».

Волков официально перешел в моем внутреннем табеле из категории «подозреваемый» в категорию «в разработке».

Математика дала наводку. Оперативка взяла след.

Москва встретила зиму мокрым, липким снегом, который мгновенно превращался под ногами в грязную кашу. Этот город умел вытягивать силы. Он давил гранитом набережных, шумел проспектами и душил в метро запахом мокрых пальто и усталости.

Я повернул ключ в замке, и этот тихий металлический щелчок отделил меня от внешнего мира.

В квартире на Проспекте Мира пахло жареным луком, укропом и чем-то неуловимо теплым — наверное, глаженым бельем. Запах дома. Запах, которого у Черепа — того из прошлой жизни