Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

Удар о мат выбил из меня весь воздух. Перед глазами поплыли круги.

— Вставай! — усмехнулся парень. — Не спать!

Я встал, шатаясь.

Снова захват. Рывок. Полет. Удар.

Мир превратился в карусель из потолка, пола и потного лица партнера.

Я чувствовал себя мешком с картошкой. Беспомощным, жалким мешком. И тут во мне проснулась злость. Холодная, рабочая злость. На пятом броске, когда его рука потянула меня за отворот дежурной куртки, время вдруг замедлилось.

Сработали старые, вбитые на подкорку рефлексы Черепа. Я увидел вектор его силы. Увидел, как он сместил центр тяжести.

Мой мозг мгновенно просчитал контрприем. Подсед. Блок коленом в его опорную ногу. Перехват руки. Рывок на себя с разворотом корпуса.

Мозг отдал приказ.

Тело дернулось выполнять.

Но…

Мышцы спины опоздали на долю секунды. Нога пошла не по той траектории — не хватило растяжки. Руки соскользнули с потной куртки.

Вместо изящного броска получилось нелепое падение. Мы оба рухнули на ковер, запутавшись в ногах.

Я ударился лицом о жесткий мат. Губу рассекло. Во рту появился соленый вкус крови.

— Ты чего творишь? — возмутился парень, поднимаясь. — Ноги переломаешь!

Я лежал, глядя в потолок.

Не получилось. Тело подвело.

Но… я видел возможность. Я начал атаку.

— Стоп! — голос тренера прозвучал прямо над ухом.

Он подошел, нависая надо мной, как скала.

— Встать.

Я поднялся, вытирая кровь рукой.

Тренер смотрел на меня уже без насмешки. В его маленьких, глубоко посаженных глазках появился интерес.

— Ты что сейчас хотел сделать? Подсечку с перехватом?

— Пытался, — выдохнул я.

— Пытался… — он хмыкнул. — Движение правильное. Тайминг верный. Но исполнение — говно.

Он обошел меня вокруг.

— Откуда знаешь этот вход? В самбо так не учат. Это джиу-джитсу или старая школа Спиридонова.

— В кино видел, — соврал я привычно. — «Пираты двадцатого века».

Тренер прищурился.

— В кино, говоришь… Ну-ну. В кино показывают красиво, а ты чуть себе шею не свернул.

Он хлопнул меня по плечу — тяжело, увесисто.

— Тело у тебя, парень, — дрянь. Кисель. Но голова варит. Рефлекс есть. Глаз видит.

Он понизил голос.

— Ходи. Сделаем из твоего киселя резину. А там, глядишь, и железо появится.

Домой я возвращался пешком, хотя метро было рядом. Ночная Москва остывала после дневной суеты. Ветер холодил разбитую губу, саднили сбитые колени, каждый шаг отдавался болью в мышцах.

Но внутри меня, впервые за эти недели, была тишина. Звенящая, пустая, благословенная тишина. Адреналин выжег лишние мысли. Страх ушел. Паранойя отступила. Осталась только усталость и понимание: я смогу.

Я заставлю эту оболочку работать. Превращу тело Виктора Ланцева из киселя в нормальный, рабочий инструмент.

Пусть не сразу. Пусть через боль.

Лена встретила меня в коридоре. Увидела распухшую губу, грязные колени, синяк на скуле.

Всплеснула руками.

— Господи, Витя! Ты как будто под танк попал!

Она потащила меня на кухню, достала аптечку, вату, йод.

Когда она промокала ссадину на губе, я перехватил ее руку и прижался щекой к ее ладони.

— Спасибо, Лен.

— За что? За то, что тебя избили? — она смотрела на меня с тревогой и нежностью.

— За то, что я почувствовал себя живым.

Я посмотрел на свое отражение в темном окне кухни. Там, в темноте стекла, на меня смотрел уже не просто затюканный интеллигент. Там проступал прежний я. Побитый, с разбитой губой, но наконец-то проснувшийся.

— Завтра на работу, — сказал я, вставая. Боль в теле была правильной, настоящей. — У меня много дел.

На следующий день, разобравшись с бумагами, я отправился на встречу с Нудельманом. Я присвоил ему псевдоним «Бином» и перевел встречи на явочную квартиру, для конспирации. Сотрудники ВЦ с подозрением начали отмечать мои частые визиты к странному математику. Меры конфиденциальности не помешают.

Москва в тот вечер напоминала старую черно-белую кинохронику. Дождь со снегом смазывал очертания домов, превращая проспект Маркса в серую, блестящую от влаги ленту.

Я вышел из метро на «Чистых прудах» в 19:15.

Хотел сразу нырнуть в арку, но я сделал крюк. Прошел два квартала до кинотеатра «Колизей», постоял у афиши, разглядывая мокрых прохожих, отражающихся в витрине.

Хвоста не было.

Наружное наблюдение за сотрудником КГБ — это нонсенс. Но привычка Черепа въелась в подкорку глубже, чем устав КПСС. Проверка маршрута — это не трусость. Это профессиональная гигиена. Как мыть руки перед едой, даже если ты уверен, что ложка чистая.

Дом в Потаповском переулке был монументальным, «сталинским», с лепниной, покрытой копотью десятилетий.

Квартира №12 на третьем этаже. Легенда гласила, что здесь живет вдова генерала авиации, которая часто болеет и лежит в санаториях. На самом деле квартиру использовали для встреч с агентурой.

Я повернул ключ. Замок мягко, маслянисто щелкнул.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и «Красной Москвой» — запах, который, казалось, впитался в бархатные портьеры и дубовый паркет.

Тишина здесь была густой, ватной. Только в глубине коридора мерно тикали напольные часы с боем.

Тик-так. Тик-так.

Я не стал включать верхний свет. Зажег настольную лампу под зеленым абажуром в кабинете. Сел в глубокое вольтеровское кресло, развернув его так, чтобы видеть входную дверь.

19:28.

Нудельман должен прийти через две минуты.

Звонок раздался ровно в 19:30.

Три коротких. Пауза. Один длинный.

Я открыл.

На пороге стоял Илья Исаакович. Мокрый, похожий на нахохлившегося воробья. С его старого плаща текло ручьями.

— Добрый вечер, — пробормотал он, стягивая резиновые галоши и аккуратно ставя их на газетку.

— Проходите, Илья Исаакович.

— Я к Пете… — начал он громко. — Мы сегодня тригонометрию разбираем.

— Петя ждет, — подыграл я.

Мы прошли в кабинет.

Нудельман сразу же сбросил с себя роль «репетитора». Он метнулся к столу, дрожащими от холода (или возбуждения?) руками достал из мокрого портфеля пухлую папку.

— Я закончил, Виктор Сергеевич. Я всё пересчитал. Трижды!

Его глаза лихорадочно блестели в свете зеленой лампы.

— Садитесь. Рассказывайте.

Нудельман сел и начал раскладывать листы на сукне стола.

— Смотрите. Вот матрица Волкова.

Он ткнул пальцем в график, где красная линия резко уходила вверх, пересекаясь с черной синусоидой.

— Я наложил его психотип. И знаете, что получилось? Резонанс!

Математик говорил быстро, убедительно.

— Волков — это идеальный проводник. У него вектор тщеславия зашкаливает. Он латентный диссидент, Виктор Сергеевич!

— Факты, Илья. Мне нужны факты, а не эпитеты.

— Вот факты! — он сунул мне под нос