Гимны - Клод Опусов Старший

он причтён к сходящим в ров, свободен среди мёртвых, как убитые, что лежат во гробе и о которых Бог больше не вспоминает. Его положили во рве, во тьме, в тени смерти, и знакомых от него удалили. Потом ряды спрашивают друг друга, творит ли Бог чудеса над мёртвыми, и первый кончает: «Поднимут ли врачеватели мёртвых?» Второй отвечает вопросом — расскажут ли во гробе о милости, а в земле забвения о правде.

Хранителю к мёртвым нельзя, кроме своих. Эту песнь я записывал, как стою у дороги, когда несут певца: издали, не подходя. В табличках дома Фарры Инанна сходит в Великий Низ, к Госпоже Великого Низа, жене Нергала, и её возвращают пищей жизни и водой жизни. Кладу рядом, не толкуя. Песнь Емана о возвращении не говорит ничего. Она спрашивает.

Идифуну отдана песнь Давида с надписанием: на конец; Идифуну; песнь Давиду. Певец поставил стражу своим устам и молчал, пока перед ним стоял грешный, но в нём разгорелся огонь, и он заговорил: просил открыть ему его конец и число его дней. Дни его, поёт он, отмерены пядями; человек ходит образом и копит, не зная, кому достанется собранное. В табличках Энки на первого человека наложили образ сошедших с неба, а дни ему отмерили по счёту Ки, не по счёту Нибиру. Пядь — счёт Ки. Кончает певец тем, что он у Бога пришелец и прохожий, как все его отцы. У канала пришельцы — мы. Эту строку здесь не объясняют.

Последней в те ночи я записал песнь с надписанием «за Идифуна». Люди в ней наваливаются на одного, как на наклонённую стену, как на покосившуюся ограду; устами благословляют, сердцем клянут; сыны человеческие лживы на весах; богатство течёт — к нему не прилагают сердца. Посреди этого певец говорит: «Единожды сказал Бог — а я услышал двое»: что сила — у Бога и что у Господа — милость.

Ответ у нас — одно слово, и выходит оно из света в сгибе наперсника; как выходит, писать нам не велено. Ответов сгиба за всё время, что Ковчег стоял в Доме, было два. Царь Соломон спросил одним словом — нести? — и Садок, сын Ахитува, сказал вслух то, что вышло из света: неси. Через двадцать один год, в ночь перед тем, как в город вошли египтяне, Азария, сын Ахимааса, спросил о том же, тем же словом, за Израиль. Вышло: стой. Вопрос один, ответов два. В одну из последних ночей осады отец сгиба не спрашивал, и Ковчег понесли без вопроса. Сгиб пуст.

За каналом в ту ночь, по их глине, Набу вписывал судьбы городов, и кимвалы били до света. У канала судеб не пишет никто. Я пишу, кто что пел.

Ворота у нашего квартала — проём в глиняной стене, без створок. Ночью сыны Корея всё равно стоят в этом проёме — по двое, со светильником, там, где висели бы створки. Их никто не ставил и никто не сменяет: стоят, потому что так стояли отцы. У старшего на поясе висит ключ от ворот Дома: ворота сгорели, ключ уцелел. Я спросил его однажды, зачем он стоит, если запирать нечего. Он ответил: вход есть — значит, есть и место у входа. При этом светильнике я и записывал их песни, несколько лет, ночами, когда кончался мой день в доме казны. Приходил я затемно, с воском под плащом, и привратники молча подвигались, давая мне место у стены.

Род их стоит у входов с того дня, как отцы отошли от отцовского входа. В книгах Господина Командования записано, как это было. Перед тем как под шатрами Корея открылась земля, Асир, старший сын, постоял у отцовского входа и посмотрел на отца; Корей не сказал ему ни слова, и Асир взял младших, Елкану и Авиасафа, за плечи и увёл к старейшинам. Землю, пишет Господин Командования, открыл его пост и сомкнул снова. Через много лет, у Иордана, Моисей назвал народу поглощённых — Дафана и Авирона; сыновья Корея стояли среди левитов и ждали имени отца. Моисей его не назвал. Те, что стоят у нашего входа, — из сынов Авиасафа. У Дома сыны Корея стояли в воротах и пели; мальчиком я пробегал мимо них к отцу и слышал, как старый привратник поёт, не снимая руки с засова.

Перед первой из их песен старший говорит: на конец; во вразумление; сынам Корея. Как лань рвётся к источникам воды, так душа певца — к Богу живому; он всё спрашивает, когда придёт и увидит Божие лицо. Слёзы стали ему хлебом днём и ночью, потому что каждый день ему говорят: «Где же Бог твой?» У канала это спрашивают халдеи — без злобы, как спрашивают о соседе, которого давно не видно.

Против себя скажу. Меня об этом спросил писец дома казны, для которого я читаю глину, — когда я назвал ему по именам наши вещи из их списка: где ваш бог, если дом его сгорел, а образа вы не носите? Я ответил: образа у нас не было никогда. Это правда, но не ответ. Песнь отвечает лучше. Она помнит, как певец шёл с толпой к дому Божию с криком праздника, и велит душе не печалиться и ждать.

Поминает певец Бога из земли Иорданской и Ермонской, с горы малой. Одни певцы говорят, что так пел тот, кто ушёл с Давидом за Иордан, когда царя гнал сын; другие — что так поёт всякий, кто далеко. Кладу оба. Ермон в табличках Энки — гора Стражей. Дальше идёт строка, которую сыны Корея поют медленнее всех: «Бездна бездну зовёт» голосом хлябей, и все волны прошли над певцом. В табличках Энки Ки — половина Тиамат, водной, расколотой ветрами Нибиру; другая половина — Кованый браслет. Кладу рядом.

Вторую пел мне старик из сынов Корея, почти слепой: струн он не видит и находит их пальцами. Кончается она тем же припевом, что и первая, — зачем печалишься, душа, и зачем смущаешь меня. Одни певцы поют её как конец первой, песнь сынов Корея; надписание называет Давида: под струны Давиду. Кладу оба. Певец просит Бога рассудить его с народом непреподобным и избавить от человека лживого, а потом просит: «Пошли Твой свет и Твою истину — пусть ведут меня». Пусть приведут на гору святую, в селения Божии, к жертвеннику Бога, что веселил его юность.

Явлением и Истиной наш дом