Мудрость - Клод Опусов Старший
Я подумал об Инанне: её, пишут таблички из Ура, вернули снизу — пищей жизни и водой жизни.
Слова нечестивых я узнал раньше, чем он договорил. «Дым над дымом, дым над дымом, всё — дым» — так Собиратель начал первый вечер в доме леса Ливанского, и Азария, сын Ахимааса, стоял тогда в наперснике у второго ряда столпов. «Дым и воля ветра» — его. «Есть, пить и видеть доброе», «это доля» — его. «Никто потом не вспомнил» — так он сказал о бедном мудреце, что спас малый город. На нашей глине эти слова говорит царь старейшинам. В свитке их говорят нечестивые, а царь им отвечает. Узнал — и не обрадовался. Принёсший заметил, что я молчу, и спросил, не устал ли я. Я сказал: слова знакомые.
Дальше они говорили о праведном. Притесним бедного праведника, не пощадим вдовы, не постыдимся седин старика: пусть законом правды будет наша сила, а слабое и так ни на что не годно. Подстережём праведного: он нам неудобен, встаёт против наших дел и корит нас грехами против закона. Говорит, что знает Бога, и зовёт себя отроком Господним; жизнь у него не как у всех. Мы для него — поддельная монета: наших путей он сторонится, как нечистого, хвалит конец праведных и хвалится, что отец ему — Бог. Посмотрим, правду ли он говорит: «если праведник — сын Божий, пусть Тот за него и заступится». Чем его испытать, они говорили прямо; пишу коротко: обидой и мукой — узнать его кротость, а потом осудить на позорную смерть. Отроком он назвал себя сам; «сын Божий» — их слово.
Так они рассудили и заблудились, ответил им царь: ослепила их собственная злоба. Тайн Божиих они не знали и платы за чистоту не ждали. Бог создал человека для нетления, сказал царь, и сделал его образом Своей вечности, а «завистью Противника смерть вошла в мир», и пробуют её те, кто из его доли. На этом принёсший свернул свиток. Внук спал у жерди, обняв колени; светильник я забрал у него раньше. Звёзды он начал считать, когда читали про дым, сбился на второй сотне, начал снова и уснул. Так, пишет дед, засыпал в нашем шалаше мой отец.
Утром я спустился в покой, держась за стену, и положил рядом. В табличках Энки Земнородного сделали из земли, наложив на него образ тех, кто его делал, и дни ему отмерили по счёту Ки, а не по счёту Нибиру. «В землю уйдёшь» значило, что их лет ему не дадут: так Совет решил на другой день. «Навеки» — слово Господина Командования, и мерится оно его годами, а год его — шар. В свитке — образ вечности. У нас — образ сошедших, и вечность у них на их срок. Кладу оба.
Противника я знаю по нашей глине. Этим словом писцы при Давиде начали счёт — встал Противник в Израиле; Садок, сын Ахитува, о том же счёте написал: откуда пришло слово, не знаю. Ахимаас, сын Садока, записал за стариком из Фемана книгу едомлян: там Противник приходит с посланниками Божиими, когда те становятся перед Господом, — значит, он из них, из Ануннаков, — и говорит, что обошёл землю. Рядом Ахимаас положил строку нашего списка: есть и тот, кто не сидел на своём месте и ходил по Ки.
Свиток прибавляет к нему одно слово — зависть. Этого слова о нём у нас нет; кладу его к тому, что есть. Змея из сада свиток не называет — и я не свожу.
Днём внук спустился ко мне и спросил, кто такой Противник. Я сказал: тот, кого у нас не называют. Он спросил, знаю ли я сам. Я сказал: не знаю.
Табличка вторая. Души в руке
Вторая ночь была тише первой: внизу пели меньше и раньше смолкли. К полуночи на ветки легла роса, и с них капало на глину стены, о которую я опираюсь, когда встаю. Внук днём выспался и светил ровно. Принёсший начал там, где кончил: царь ещё отвечал тем, кто заключил договор со смертью.
«Души праведных — в руке Божией», читал он, и мука их не коснётся. Глупым показалось, что они умерли: их исход сочли бедой, уход от нас — крушением, а они в мире. Пусть на глазах у людей их и наказывали — надежда их полна бессмертия: наказаны немного, облагодетельствованы будут много. Бог испытал их и нашёл достойными Себя: проверил, «как золото в горне», и принял, как всесожжение. В час, когда на них взглянут, они вспыхнут и побегут, как искры по стерне, будут судить народы, и Господь будет царствовать над ними вовек.
Внук опустил светильник и спросил: где же они, если не внизу? Принёсший посмотрел на меня. В Александрии, сказал он, на это отвечают сразу; а у вас, говорят, глина. Я не ответил, и он стал читать дальше.
Золото в горне — то самое, ради которого сошли на Ки Ануннаки: так в списке табличек Энки.
Нечестивые, говорил царь, получат по своим мыслям: кто презирает мудрость и наставление, тот жалок, надежда его пуста, труды без плода, жёны неразумны, дети злы, род проклят. Блаженна неплодная, что не знала ложа в грехе: у неё будет плод, когда души призовут на смотр. Блажен и скопец, не делавший руками беззакония: ему дадут избранную милость и жребий в храме Господнем, лучший прочих. В книгах Господина Командования записано другое: оскоплённый в собрание Господне не войдёт. Кладу оба.
Дети прелюбодеев не дорастут, читал принёсший, а доживут — старость их будет без чести. Лучше бездетность с добродетелью: память о ней бессмертна, пока она есть, ей подражают, когда уйдёт — тоскуют, и