Мудрость - Клод Опусов Старший

воды. У тех вечная река помутилась кровью в укор указу убивать младенцев, и пить им было нечего; своим Ты дал воду, обильную и нежданную; своих Ты испытывал, как отец, тех судил, как строгий царь. Те, и вдали, и рядом, томились одинаково — двойной печалью и стоном о прошедшем, — а услышав, что их казнью облагодетельствованы другие, почуяли Господа. Река у нас стала кровью через восемьдесят лет после того, как в неё бросали сыновей народа, и Господин Командования пишет коротко: Египет тронул первым. Здесь сходится. Под конец, сказал свиток, египтяне дивились тому, кого когда-то выбросили с насмешкой. Его не выбросили: мать обмазала корзину из папируса смолой и поставила в тростники у берега, а сестра стояла поодаль и смотрела. Кладу оба.

Внук насчитал восемь имён, а «она» так и не досчитал. Я считал другое. Где у нас колесница, посланник, Командование, там у свитка «она»: над Вефилем стоял столп с посланниками — у свитка она показала царство; дверь ковчега закрыл посланник — у свитка она правила деревом; сон фараону сложил Совет — у свитка она сошла в ров; над станом шла колесница — у свитка она была покровом и пламенем. Не свожу. Колесницу видели глазами; её — нет.

Утром я спустился в покой, снял с полки список табличек Энки и книги Господина Командования и проверил по глине всё, что ночью шептал внуку. Сошлось всё, кроме одного: жена Лота, сказал я ему, оглянулась на город, а у Энки — на дочерей, оставшихся в городе. Пишу против себя. Восемь имён я выписал на воск в том порядке, в каком их ведёт свиток, и против каждого — где оно лежит у нас. Дольше всех я сидел над Каином: свиток знает, как он кончил, а мы нет, и спросить не у кого.

Вечером мы снова поднимались на стену, оба держась за неё, и принёсший спросил, все ли нашлись. Я сказал: все. В Александрии, сказал он, об этой ночи спорят меньше, чем о других: имена там подставляет всякий, а спорят о том, чьи это слова. В пятую ночь, сказал он, свиток уйдёт от праведных к тем, кто делает себе богов руками.

В пятую ночь внизу горели светильники праздника — на кровлях, у дверей, в шалашах по дворам, от Водяных ворот до Ефремовых. Внук долго смотрел на них сквозь ветки и спросил, считать ли. Я сказал: это огни людей. Их зажигают руками, от светильника к светильнику, и к утру они гаснут сами. Он кивнул и повернулся к принёсшему.

Свиток начал с Египта и скоро от него ушёл. Тем, кто в заблуждении кланялся бессловесным гадам и ничтожным тварям, Владыка послал множество бессловесных тварей, чтобы знали: через что человек грешит, через то его и бьют. Так связывает свиток; «за то, что» — его слово, у нас пишут «после того, как». Рука, сотворившая мир из бесформенного вещества, могла бы наслать на них медведей и дерзких львов, неведомых новых зверей, что дышат огнём и мечут искры из глаз, — внук на этих словах подвинулся ближе к светильнику, — но не наслала. «Ты всё расположил мерою, числом и весом», прочёл принёсший, и я кивнул в темноте. Так меряет и наш дом: тростью с зарубками, которые со времён горы переносят с трости на трость; счётом огней на краю, пока было что считать; святым сиклем, которым отвешивали выкуп за каждого.

Потом пошли слова, которые принёсший читал медленнее прочих. «Весь мир перед Тобой — как капля утренней росы», сказал царь: капля, упавшая на землю, гирька, качнувшая весы. С ветки над нами как раз сорвалась капля и упала внуку на руку; он посмотрел на неё и вытер о колено. Ты милуешь всех, потому что всё можешь; любишь всё, что есть, и ничего не создал, ненавидя; щадишь всё, потому что всё Твоё, Владыка, любящий души. Нетленный дух Твой — во всём.

О древних жителях святой земли свиток говорит подробно, а я кладу одной фразой: чародейства, дети, отданные Правителю, — так хананеи звали своих царей крови Стражей, — и пиры, о которых не говорят. Погубить их Владыка хотел руками наших отцов, но и их щадил: послал ос, передовых своего воинства, истреблять понемногу и давал место покаянию. Что это за рои, Господин Командования не объяснил и Моисею, а Моисей у Иордана сказал: понемногу, понемногу. Здесь сходится. Семя их, говорит свиток, было проклято от начала. У нас Ханаана проклял Ной, уже после воды: быть ему слугой у братьев. Кладу рядом.

Кто скажет Тебе: что Ты сделал? Кто встанет против Твоего суда? Это принёсший прочёл твёрже прежнего: в субботу, сказал он, на этом месте у них начинают спорить. Сила Твоя — начало правды; щадя врагов, Ты научил свой народ, что праведник должен быть человеколюбив. Египтян, звавших богами самых презренных из животных, мучили их же мерзостями — судом-насмешкой, как неразумных детей, и, страдая от тех, кого считали богами, они узнали, говорит свиток, истинного Бога.

Потом свиток заговорил о тех, кто Бога не знал вовсе. По делам они не узнали Художника: «огонь, ветер, круг звёзд — их сочли богами», а с ними быстрый воздух, бурную воду и светила неба — правителями мира. Круг звёзд стоял над нами в ветках. Если их пленила красота, сказал свиток, пусть поймут, насколько лучше Владыка красоты; если сила — насколько сильнее Тот, кто это устроил. Вина их меньше: может быть, они заблуждаются, ища Бога и желая найти. Это место принёсший прочёл мягче прочего. Только как же, сумев исследовать мир, они не нашли скорее его Владыки?

Несчастнее их, сказал свиток, те, кто назвал богами дела рук. Плотник спилит удобное дерево, обдерёт кору, сделает из него нужную в доме вещь, обрезками растопит печь и наестся, а последний обрезок, ни на что не годный, кривой и в сучках, в праздный час вырежет в образ человека или ничтожного зверя, намажет суриком, закрасит каждое пятно, устроит ему в стене нишу и прикрепит железом, чтобы не упал: сам себе этот бог не поможет. Потом станет просить его о доме, о жене, о детях — у немощного здоровья, у мёртвого жизни, у того, кто не может ступить, доброго пути, у бессильного удачи рукам. Я слушал и смотрел на свои руки. Под ногтями с утра осталась глина.

Плывущий по дикой волне,