Мудрость - Клод Опусов Старший

читал принёсший, кричит к дереву гнилее того, что его несёт. Корабль придумала жажда прибытка и построила Мудрость-художница, а правит им промысел — и тут свиток сказал: Отче. Так молятся в Александрии, записал Симон, сын Онии; у нас так не молятся. Когда в начале гибли гордые исполины, сказал свиток, надежда мира укрылась на плоту и оставила веку семя рождения. Сыновья Стражей, пишет Энки, уходили в горы, и вода догоняла их в горах; здесь сходится. Только кровь их, пишет Господин Командования, пережила воду; а немногих людей, пишет Энки, другие из сошедших укрыли не на земле, тайно от Командования, и с ними был Мафусал. Надежда мира у нас была не одна. Благословенно дерево, сказал свиток, через которое бывает правда.

Рукотворное, сказал свиток, проклято — и оно, и тот, кто его сделал; выдумка идолов — начало блуда. Не было их от начала, и не будут они вовек: на свет их вывела пустая слава людей. Отец, иссохший от безвременного горя, сделал изображение рано отнятого ребёнка, стал чтить его как бога и передал своим таинства и обряды; со временем обычай окреп и стал законом. Это принёсший прочёл тихо, и я пишу тихо. Потом изваяниям кланялись по велению властителей: кого люди не могли чтить в лицо, потому что жили далеко, тому издали сделали видимый образ, «чтобы льстить отсутствующему, как присутствующему». Здесь принёсший опустил свиток на колени. В Александрии, сказал он, к пристаням приходят люди из земли за горами Адада, где зима длиннее лета; сами они рассказывают, что царя своего никто из них не видел в лицо, а лики его стоят в каждом их городе, и кланяться им велят, как ему самому. Записываю, как он сказал.

Мастер, желая угодить властителю, сделал подобие красивее лица; толпа, увлечённая красотой работы, того, кого недавно чтила как человека, сочла предметом поклонения. Так люди, попав под беду или под власть, возложили на камни и деревья Имя, которое нельзя передать другому. Имени, которое Моисей принёс от куста, у нас не произносят вовсе; на нашем языке шем — и имя, и колесница.

Потом царь повернулся от них к нам. Ты же, Бог наш, добр и верен, долго терпишь и всем правишь по милости; если и согрешим — мы Твои; знать Тебя — корень бессмертия. Нас не ввели в заблуждение ни выдумки людей, ни бесплодный труд тех, кто пишет тени красками. Принёсший сказал «нас» за весь народ. Я так сказать не могу. У горы Аарон отлил тельца. Медному змею, которого Моисей поднял на шесте, при Ровоаме стали кадить, и Азария, сын Ахимааса, записал: мы не убрали. Это против нас.

Горшечник, читал принёсший, мнёт мягкую землю и лепит каждую вещь для нашей нужды: из одного кома — сосуды для чистых дел и для противных, а что для чего, решает он. Из того же кома он лепит и суетного бога, сам недавно взятый из земли и скоро уходящий в неё, когда с него потребуют долг души. Забота его не о том, что жизнь коротка: он спорит с теми, кто льёт золото и серебро, и гордится поддельным. Пепел — сердце его: Того, кто вылепил его и вдохнул в него душу, он не узнал. Я снова посмотрел на руки. Мои руки сделали его, крикнула Нинхурсаг в Доме Жизни, подняв первого над головой, и Энки не спорил: руки были её, вдохнула тоже она. Кладу оба. Под конец свиток сказал о врагах народа: богами они сочли идолов, у которых глаза не видят, ноздри не дышат, уши не слышат, пальцы не осязают, ноги не ходят. Сделал их человек, взявший дух взаймы; он жил, а они — никогда. Чтут они и самых ненавистных зверей. Египет, пишет Господин Командования, своим зверям кланяется: быку, соколу, ибису, овну.

Утром я спустился в покой. Перечень зол, который принёсший прочёл ночью одним духом, я кладу одной фразой: убийства и кражи, обман и ложные клятвы, нечистые браки и тайные обряды, — и всему этому, говорит свиток, начало, причина и конец — почитание безымянных идолов, а живут они в великой смуте незнания и такие беды зовут покоем. Клянутся они бездушными идолами и кары не ждут; в табличках дома Фарры свидетель клятв — Шамаш.

Потом я положил рядом то, что лежит у нас. Свиток думает, что люди кланялись огню и ветру. Наши связки знают другое: богами люди звали тех, кто сошёл с небес, и давали им имена того, чем те ведали. Бурю и град водит Адад; воды — у того, чей дом — Воды; солнце, которому кланяются в Шинаре, — Шамаш; серп луны — Нанна; утренняя звезда — Инанна. Кланялись не ветру, а тому, кто водил ветер. Кладу оба.

Изваяния у свитка — от горя отца, от лести далёкому царю, от честолюбия мастера. У нас — от тех, кого видели. Терафимы, которых Рахиль унесла из отцовского дома в Харране, — глиняные фигурки в высоких рогатых шапках; рогатая шапка, пишет Энки, у Ануннаков знак сана. Телец, отлитый у горы, — Апис, живой образ того, чей дом — Воды. Каждый народ давал им своё лицо; Антиох, пишет дед, дал богу своё. Изваяние у нас — память о том, кто приходил.

Глину для табличек нам носят с того же места под городом, где берут её горшечники. Из неё лепят кувшин, светильник и бога; на ней я записал эту ночь. «Из той же глины», сказал свиток.

Шестая ночь чтения была последней. Принёсший сказал это ещё на ступенях и держался за стену дольше обычного. Прочитанное он наматывал на другую палку, и непрочитанного у него оставалось на ладонь. Внизу пели реже: город устал за шесть дней. Свиток в эту ночь шёл одним ходом — тем так, а Твоим иначе: чем наказаны враги, тем облагодетельствован народ. Свиток связывает так.

Тем, читал принёсший, мерзкие гады отбили охоту есть, а Твоему народу, потерпевшему недолго, Ты приготовил пищу невиданную — перепелов. Перепелов нагнал Адад: весной стая шла с юга через море, и он повернул её на стан. Здесь сходится.

Когда и на Твоих напала ярость зверей и они гибли от укусов извилистых змей, гнев, сказал свиток, не длился до конца: их смутили ненадолго и дали знак спасения в напоминание заповеди; кто обращался, спасался не тем, что видел, а Тобой, Спасителем всех; исцелила их не трава и