Храм - Клод Опусов Старший
Жертву Адония принёс у камня Зоелеф, что у Енрогеля, под городом. Я знаю этот камень лучше, чем мне хотелось бы. В год Авессалома мы с Ионафаном, сыном Авиафара, сидели у того источника с утра до вечера и не черпали, ждали служанку с вестями из города, и за нами увязался мальчишка. Теперь у того же камня резали овец, тельцов и ягнят, а на пир позвали всех царских сыновей и всех мужей Иуды, служивших царю. Не позвали Нафана, Ванею, сильных и Соломона, брата своего. Кого не зовут, тот знает и без зова.
Что было в покоях царя, я знаю от Нафана: он пришёл к нашему шатру в тот же вечер, сел на порог боком, как садился при отце моём и прежде, и рассказал всё по порядку, а я писал. Сначала он пошёл к Вирсавии, матери Соломона, и спросил её: не слыхала ли ты, что Адония воцарился, а господин наш Давид и не знает? Спаси свою душу и душу сына. Пойди к царю и спроси: не ты ли клялся мне, что Соломон, сын мой, будет царствовать после тебя, — почему же воцарился Адония? Пока ты говоришь, войду я и дополню твои слова.
Вирсавия вошла к царю во внутренний покой. Там было жарко от углей, Ависага сидела у изголовья. Вирсавия поклонилась до земли. Царь спросил: что тебе? Она напомнила ему клятву — «Господом, Богом твоим», сказала она, — и рассказала о пире у камня: зовёт всех, кроме твоего раба Соломона. Глаза всего Израиля смотрят на тебя: кто сядет после тебя? Если царь уснёт с отцами, а этого не скажет, мы с сыном будем виноваты перед всеми. Тут доложили о Нафане. Нафан вошёл, поклонился лицом до земли и сказал то же, но по-своему — вопросом: там едят, пьют и кричат «да живёт царь Адония», а нас не позвали; если это от тебя, почему ты не сказал рабу своему?
Нафан говорил, что царь в ту минуту стал прежним. Велел позвать Вирсавию назад и сказал громко, как в Хевроне: жив Господь, избавивший душу мою от всякой беды, — как я клялся тебе, так и сделаю сегодня. Вирсавия поклонилась и сказала: да живёт господин мой царь Давид вовек. Потом он велел позвать Садока-священника, Нафана-пророка и Ванею, сына Иодая.
За отцом пришли, когда я перетирал с левитами шесты у покровов. Он ушёл в облачении, с наперсником на груди, и вернулся скоро, очень скоро: от дверей царя до шатра двести шагов, и он прошёл их быстрее, чем я когда-нибудь видел его идущим. Не сказал ни слова. Отвернул полог, подошёл к покровам, под которыми стоят херувимы, и взял рог елея — тот, из которого помазывают, с маслом, сваренным по мере, какую Господин Командования продиктовал у горы. Рог хранится при Ковчеге, в шатре, и выносят его не для всякого дня. Отец поднял его обеими руками, как поднимают сосуд, из которого нельзя пролить ни капли, и тогда только сказал мне: беги вперёд, к Гиону. Пусть там будет пусто, когда мы сойдём.
Я побежал. От шатра до Гиона вниз — тысяча двести шагов, если брать по крутой тропе, мимо садов. У источника сидели водоносы и женщины с кувшинами. Я сказал им: царь идёт — и они ушли с кувшинами на плечах, не спросив, какой царь. Вода Гиона выходит из-под скалы толчками, будто кто-то внизу дышит. Имя у него почти то же, что у реки, которая в табличках Энки течёт из сада Э.ДИН к Абзу. Я подумал об этом, пока ждал, и отложил, чтобы не думать при царе.
Сверху спускались херефеи и фелефеи, за ними Ванея, за ними пророк. Соломона везли на муле царя: на этом муле при мне никто не сидел, кроме Давида. Ему шёл двадцатый год; у писцов потом записали — двенадцати лет, и я ещё скажу, откуда у них двенадцать. Отец шёл рядом с мулом с рогом в руках и смотрел на рог, а не на дорогу.
У источника Соломон сошёл с мула. Отец поднял рог, и масло пошло ему на голову медленно, как идёт густое: по волосам, по вискам, в бороду, которая у него ещё не росла как следует. Нафан стоял по другую руку и говорил слова, какие говорят пророки. Отец не говорил ничего. Потом затрубили в рог, в другой, бараний, — в одно утро два рога, один с маслом, другой с голосом, — и народ, набежавший за нами вниз, крикнул: да живёт царь Соломон!
Этот крик я запомнил ногами, а не ушами. Я стоял на плоском камне у самой воды, и камень под моими ногами дрогнул. Потом, когда Соломона повели назад, в гору, с дудками и плясками, будто на свадьбу, говорили, что земля раскололась от их голоса. Я кладу, как было у меня под ногами: дрогнула. Толпа шла вверх, а я смотрел выше толпы — туда, где за седловиной стоит холм со скалой, которую никто не клал. Там было пусто, как всегда днём. Колышки отсюда не видны.
Внизу, у Енрогеля, шум услышали, когда кончали есть. Иоав поднял голову на голос рога и спросил: что это за гул в городе? Ответ прибежал сам. Это был Ионафан, сын Авиафара, — тот, с кем мы вдвоём сидели у этого источника, спускались в колодец в Вауриме и лежали под покрывалом с толчёным зерном, пока нас искали. В тот день мы бежали за одного царя. В этот день он бежал на другую сторону. Адония сказал ему: входи, ты человек стоящий, ты несёшь добрую весть. Ионафан ответил: нет, не добрую. Господин наш царь Давид воцарил Соломона. Он рассказал им всё: мула, Гион, рог, Садока и Нафана, крик, и что Соломон уже сел на престол царства, и что слуги пришли благословить царя, а царь поклонился на своём ложе и сказал: благословен Господь, давший сегодня от семени моего сидящего на моём престоле, и глаза мои видят это. Как он бежал от Гиона до Енрогеля, я знаю, не спрашивая: вдоль Кедрона, по нижней тропе, мимо садов. Нашей тропой. Позже он сам мне это сказал.
Гости Адонии встали и разошлись, каждый своей дорогой; пир так и остался на камне. Адония испугался Соломона и побежал