Храм - Клод Опусов Старший

Соломону передали. Ответ пришёл с тем же вестником, и я записываю его, как он прозвучал у жертвенника: если он будет человеком достойным, ни один волос его не упадёт на землю; если найдётся в нём зло — умрёт. Люди царя сняли Адонию с жертвенника; руки его долго не разжимались. Он пошёл наверх, в царский дом, и поклонился царю Соломону. Соломон сказал ему: иди в свой дом.

Я пишу эти слова отдельной строкой, потому что их легко забыть: иди в свой дом. Так отпускают человека, а не решают о нём.

Вечером отец вернул рог на место и долго стоял у покровов, не снимая облачения. Ночью я поднялся на стену. Была не осень, но в такие ночи наш дом считает огни сверх счёта: так мы с отцом считали в ночь после жертвенника на гумне. Тогда я поднимался с ним; теперь поднялся один. Огней постов Командования на краю — два, оба ровные: над холмом и над Вефилем, последним постом на северном подходе. Я считал от края до края и дважды. Царь сменился, огни — нет.

Все последние месяцы из царского дома выносили и вносили жаровни, и дым над кровлей стоял даже в полдень. В последнее утро жаровни вынесли и назад не понесли. Так мы у шатра узнали, что царь Давид уснул с отцами, — раньше вестника и раньше плача. К полудню над царской кровлей впервые за много месяцев не было дыма.

Хоронили его в городе Давида, под нами. Когда несли мимо шатра, мы опустили полог. Отец стоял у покровов, под которыми херувимы, в облачении и с наперсником на груди: Хранителю в наперснике нельзя ни к какому мёртвому. Я стоял рядом без наперсника, но и мне этот мёртвый не из ближайших — устав оставляет мне у него только плач. Несущих я считал по звуку шагов. Шли они медленно и в ногу; за живым так не ходили никогда — живой он всегда уходил вперёд.

Когда умер первый сын Вирсавии, царь сказал над хлебом: я пойду к нему, а он не вернётся ко мне. Отец записал это двадцать лет назад. Теперь пошёл он.

Бегунов с вестью разослали по всем уделам, первым — в Хеврон, где он начинал царствовать. Меня среди них не было, и я не просился.

В ту ночь я поднялся на стену: на краю — два, оба ровные. Тот, кто купил гумно под огнём над холмом, лежал внизу, в городе своего имени.

Когда кончились семь дней плача, к шатру поднялся Иосафат-напоминающий с табличкой в полотне и сказал, что царь Соломон велит положить её у Ковчега. На ней — слова, которые Давид сказал сыну, когда приблизились его дни. Записывал их сам Иосафат, у ложа; царь, по его словам, отдыхал между словами, как отдыхают на подъёме. Отец принял табличку на пороге и прочёл вслух при Иосафате — так у нас принимают всякую чужую глину, — потом отдал мне, и я положил её в ларь, к завету Ионафана. Зачем её прислали к Ковчегу, царь не велел сказать. Думаю, затем, чтобы, когда по этим словам начнут делать, у Ковчега лежало, чьи они. Думать мне не запрещено.

Я ухожу путём всей земли, сказал царь сыну; крепись и будь мужем. Путём всей земли уходил и Иисус — так он сказал в Силоме, и Елеазар это записал. В табличках Энки первого человека назвали Земнородным: его сделали из земли и дни ему отмерили по счёту Ки, а не по счёту Нибиру, как тем, кто его делал. У тех путь свой. К слову «будь мужем» я ещё вернусь.

Потом — о законе: держись написанного у Моисея, и на престоле Израиля не переведётся муж от тебя. Закон Моисея лежит у нас, у покровов: свиток, что Господь диктовал у реки, а под ним кожа о праве царя. Отец велел сыну хранить написанное. За свитком сын не прислал ни в тот год, ни после.

Потом — Иоав, сын Саруии. Ты знаешь, что он сделал мне и двум начальникам войска Израиля, Авенниру, сыну Нира, и Амессаю: убил обоих и в мире пролил кровь войны, и эта кровь у него на поясе и на сандалиях. Поступи по своей мудрости: не дай его седине сойти в Нижний мир с миром. Этот пояс я знаю по отцовской связке: из его ножен у Большого камня в Гаваоне выпал меч, которого Амессай не остерёгся. Нижний мир в табличках из Ура зовут землёй, откуда не возвращаются; правит там Нергал, сын Энки. Сходят туда все. Царь просил только о том, как сойдёт Иоав.

О сыновьях Верзеллия Галаадитянина сказано по-другому: сделай им милость, пусть едят за твоим столом, — они вышли ко мне с хлебом, когда я бежал от Авессалома, брата твоего. Верзеллия я видел у Иордана. В восемьдесят лет он перешёл реку вместе с царём, как провожают гостя до ворот, и из всех, кто встречал царя у воды, ничего для себя не попросил. Теперь за него попросил царь.

Последним на глине стоит Семей, сын Геры, вениамитянин из Ваурима. Он клял меня тяжким проклятием, когда я уходил в Манаим; он же сошёл мне навстречу к Иордану, и я поклялся ему Господом, что не убью его мечом. Ты же не держи его за невинного: ты муж мудрый и сам знаешь, что ему сделать, — сведи его седину в Нижний мир в крови. Клятву у брода я слышал сам. «Ты не умрёшь» — сказано было посреди воды, между двумя берегами. Клялся царь о своём мече. О мече сына в той клятве не было ни слова.

У писцов записано, что Давид царствовал сорок лет: семь в Хевроне и тридцать три в Иерусалиме. В связке отца Хеврон — семь лет и полгода. Куда писцы дели полгода, не знаю.

Соломон сел на престол отца, и царство его встало крепко. У писцов записано, что сел он двенадцати лет. Я обещал сказать, откуда у них