Служить и защищать - Наиль Эдуардович Выборнов

Я не стал снова стучать в дверь — и так было понятно, что мне не откроют. Сел в «Шеветт» и поехал в Карсон, глядя на дорогу немигающим взглядом.

Неужели я действительно виноват во всем этом? Неужели я и правда сделал это не из стремления помочь, а только из-за своих амбиций и желания раскрыть громкое дело?

Столько сломанных жизней. Роуз, которая всеми силами сопротивлялась, но я все равно обманом втянул ее во все это, и теперь она не сможет спокойно спать, зная, что Гольдберг жаждет ее крови. Кэрол, которая согласилась рассказать мне обо всем, и поплатилась за это. Другие пропавшие без вести.

Я вдруг почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Чувство вины обрушилось на плечи с такой силой, что я, кажется, на самом деле ссутулился.

Я въехал в трейлерный парк, припарковался, бросив машину открытой. Зашел домой и уселся, глядя в стену. Может, мне действительно лучше все бросить? Собрать шмотки и свалить куда подальше? Может, так от меня хотя бы будет меньше вреда? Или мне стоит принять ответственность?

Я вдруг вспомнил, что в кустах за трейлером закопан Глок, который я отобрал у Трэвиса и Деймона. Возможно, пришла пора поступить по-мужски? Взять его, поехать в Голливуд, и на самом деле пустить пулю в голову Гольдбергу? А потом и себе, потому что скрыться от отдела убийств после такого я уже точно не смогу — даже если перебью всю охрану и смогу добраться до Гольдберга, а потом сбежать невредимым, что уже крайне маловероятно. Меня ведь все равно увидят случайные люди, персонал, камеры в конце концов. Я ведь полицейский, а не киллер, чтобы заметать следы.

Я посмотрел на стену, за которой рос тот самый куст, под которым лежал пистолет. И внезапно увидел на этой стене телефон. Мысль пришла в голову против моей воли. Мне не хотелось звонить Саре в таком состоянии, но я чувствовал, что если не сделаю этого, то, возможно, совершу непоправимое.

Я набрал номер, и трубку сняли почти сразу.

— Сара Мендес слушает.

— Сара… — проговорил я.

— Майк? — спросила она удивленно. — Что случилось?

Ее слова прозвучали озабоченно — видимо, она что-то услышала в моем голосе.

— Ничего не случилось. Просто побывал у последней из жертв, — ответил я.

— Она отказалась с тобой говорить? — поняла Сара.

Я не стал отвечать. Подумал несколько секунд, а потом все же спросил:

— Скажи, я зря все это затеял?

Сара помолчала немного, а потом сказала неожиданно участливым для ее горячего южного темперамента голосом:

— Майк, не важно, зря ты это начал или нет. То, что произошло — уже произошло, ты не можешь на это повлиять.

Я вздохнул, а Сара продолжила:

— Зато ты можешь повлиять на будущее. Можешь прищучить ублюдка и показать всему этому погрязшему в дерьме городу, что здесь нет недосягаемых для правосудия. Что здесь не получится прикрыть любую грязь пачкой стодолларовых бумажек.

Она помолчала, тяжело вздохнула и добавила:

— Не знаю, зря ты это начал или нет, но знаю, что после случившегося у тебя уже нет пути назад. Ты обязан посадить его, потому что иначе все действительно было напрасно. Любой другой исход ничего глобально не изменит. Но если ты сможешь добраться до него и показать всем, что в гребаном городе падших ангелов еще существует закон — то ты действительно что-то изменишь. И тогда, надеюсь, те, кто погиб по его вине, смогут спать спокойно.

К горлу подкатил ком, но голова вдруг прояснилась. Осознание пришло резко, как будто окружавший меня непроглядный туман вдруг мгновенно развеял налетевший порыв ветра.

Нельзя позволить потерям и неудачам сломать меня. Потому что иначе все действительно было зря.

— Спасибо, Сара. Ты правда очень помогла.

Я повесил трубку, уже наверняка зная, что делать дальше.

Вчера после разговора с последней из жертв я был малость не в себе, так что даже не вспомнил про пятничную тренировку. Но сегодня меня отпустило, и даже более того — я был полон мотивации. Так что, проснувшись утром и не спеша разобравшись с домашними делами, я поехал в Венецию.

Коломбо не было — видимо, было слишком рано, или у него были другие дела. Так что я ни на что не отвлекался и устроил себе добротную интенсивную тренировку, как следует выпустив пар.

Когда ехал обратно, учуял в машине неприятный запах. Сперва решил, что в «Шеветте» опять что-то где-то протекло или сгорело, но быстро сообразил, что это пахнет от лежащей на заднем сиденье сумки с формой. Приоткрыл пассажирское окно и понял, что так жить нельзя.

На вечер у меня были важные планы, но вот остаток дня нужно было чем-то занять. Так что я вернулся в трейлер, собрал в пакеты грязное белье, которое накопилось больше чем за неделю, и повез все это стирать.

Народу в прачечной оказалось довольно много, даже лавки для ожидания все заняли. Ну да, суббота ведь.

Я поймал себя на мысли, что мне дико непривычно, что в патруле мои выходные совпадают с общепринятыми. Я уже привык отдыхать в понедельник и вторник, посещая все заведения, пока большинство людей на работе. Так что от таких столпотворений я уже порядком отвык.

Но вещи мне все же удалось постирать, хоть и потратил я на это два с лишним часа. Сложил сухое и пахнущее порошком белье обратно в пакеты и поехал домой.

Когда я закончил раскладывать чистую одежду по полкам и вешалкам, на часах было начало четвертого. Так что я пожарил себе мяса на сковороде, поел, а потом поиграл с Рэмбо, который, как всегда, очень этому обрадовался. Подумалось, что нужно скорее копить деньги и покупать дом — надоело уже, что пес живет на улице.

А в семь вечера я закрыл питбуля обратно в вольер и надел строгие брюки, рубашку и пиджак — сегодня я планировал попытаться продвинуться вперед в деле Гольдберга, а для этого мне необходимо хорошо выглядеть. Иначе ничего не получится. Побрызгался туалетной водой и сел в «Шеветт», понадеявшись, что за время пути не провоняю антифризом.

Последний вообще демонстрировал какие-то волшебные свойства — он слегка сочился сразу в несколько соединений и, судя по всему, где-то подкапывал на горячий движок, потому что