Гимны - Клод Опусов Старший

Вторую певец назвал коротко: песнь, под струны, Асафу. Случая у неё певцы не называют. Враги в ней зашумели и сговорились стереть имя Израиля, чтобы о нём больше не вспоминали. Союз певец перечисляет на одном дыхании: шатры идумеев и измаильтяне, Моав и агаряне, Гевал у моря, Аммон и Амалик, иноплеменники с жителями Тира — и Ассур с ними, в помощь сынам Лота. Ассур в этой песни младший, помощник. Под нашу стену он приходил один. Певец просит сделать с ними то, что с Мадиамом, с Сисарой и Иавином у потока Кисон, с князьями Оривом и Зивом, Зевеем и Салманом, — и, сказав это, ведёт рукой по воздуху кругом: «Положи их, как колесо».

Дальше солома перед ветром и огонь, что жжёт лес и палит горы, — пусть узнают, что имя Ему — Господь, Всевышний над всей землёй. У певца колесо катится. У Кисона, пишет Воккий, колёса Сисары вязли по ось, и колесница, которая не может ехать, стала клеткой. Кладу рядом. В песни о Кисоне, которую Воккий записал последней из своих табличек, с неба сражались звёзды. Огни постов стоят и не ходят, пишет он; в тот год он насчитал их на краю десять, как и до Кисона, — значит, над потоком шли не посты. Что шло, он не знает. Не знаю и я.

По краям связки эти песни лежат так: Кисон — десять огней; дни Иосафата — один; ночь у стана Ассура — один, над Домом, ровный. Под песнью на ассириянина у меня на воске две ночи: та, о которой поют, и та, в которую её спели халдеям за ячмень. У первой на краю один огонь. У второй — ни одного.

В пятый месяц, в десятый день, наш квартал до вечера не разводит огня. Хлеба в этот день не пекут и светильников не зажигают; кто может, не ест до темноты. С утра у канала, там, где в первый год сидели левиты, собираются все: старики, помнящие Дом, и те, кто родился здесь и знает его по рассказам. Женщины плачут в голос, как плачут над мёртвым; мужчины сидят молча и смотрят на воду. Старики рассказывают детям, каким был Дом, и каждый раз по-разному; дети запоминают того, кто говорит громче. Соседи-халдеи в этот день ходят мимо нашего берега и не спрашивают. Потом поют сыны Асафа. Так бывает каждый год с первого года у канала; так было и в тот год, когда я записал песни этого дня на воск.

Из того, о чём поют в этот день, я видел немногое. Нас держали во дворе у ворот, и с нашего двора был виден холм. Иисус, которому было пять лет, смотрел на горящий Дом с моих плеч; я смотрел выше. Всю ночь над холмом стоял дым; огня поста в дыму я не видел и думал, что его закрыл дым. Перед светом дым ушёл за Кедрон, и над холмом было пусто. Против себя пишу: я смотрел туда всю ночь и не увидел, когда огонь погас. Видел дым и пустоту после. Ещё я слышал гул: когда пожар улёгся, халдеи повалили медные столпы у притвора, и, падая, они загудели в последний раз. Певцы о столпах не поют. Что я записал тогда о Доме и об имени, лежит в связке; здесь не повторяю.

Первую песнь начинает старик из сынов Асафа, маленький и сутулый, с голосом больше него самого; струны он зажимает быстрее молодых. Надписание короткое: вразумление Асафу. Песнь спрашивает, зачем Бог отверг свой народ до конца, и просит Его вспомнить гору Сион, на которой Он поселился. Потом певец перечисляет, что сделали во святом враги. Они хвалились посреди праздника Божия; в пятый месяц праздника у нас нет, и я кладу, как поют. Свои знаки они поставили знамениями и не поняли, что поставили. Знаки халдеев я видел: на шестах, над их сотнями, во дворе у ворот. Как в лесной чаще, вырубили топорами двери, разбили их секирой и тесаком. Топоров в дверях я не видел. Отец записал в связке другие топоры: в восьмой год Навуходоносора ими во дворе Дома рубили на колодах золото Святого, чтобы легче было грузить. Кладу рядом. Святилище, поёт старик, сожгли огнём, селение имени осквернили до земли, и враги сказали, что сожгут все праздники Божии на земле. Тут голос его падает, и строку за ним подхватывают все на берегу: «Знамений наших не видим, и пророка больше нет».

Дальше певец поёт, что никто нас больше не узнает. В доме казны нас знают по спискам: по головам, как сосуды по весу.

Знамения у нашего дома были огни постов Командования. Отцы считали их со стены каждую осень: при Давиде три, потом два; при Соломоне два; потом один, над Домом. Этот один я видел в последнюю осень осады, со стены, ровным; лучник рядом спросил тогда отца, что мы там видим, и отец ответил: то, что всегда. Теперь не видим.

В тот год рядом со мной сидел внук, Иоаким, родившийся у канала. Дома он не видел; Ковчег знает по моим рассказам: ящик под синим покровом, на шестах. Когда пели о сожжённом святилище, он спросил, сгорел ли Ковчег. Я ответил, что Ковчег вынесли из Дома раньше огня. Он спросил, куда. Я сказал: пусть скажет тот, кто нёс. Внук подумал и спросил, скажет ли. Я ответил, что не знаю. До дверей Дома шест лежал и на моём плече; этого я внуку не сказал.

Здесь у старика меняется голос: из плача песнь уходит к началу мира. Бог — Царь прежде веков, посреди земли Он делал спасение и силой Своей утвердил море. На следующей строке старик поёт громче: «Ты разбил головы драконов на воде».

Голову дракона, поёт он, Бог отдал в пищу эфиопам; Он рассёк источники и потоки и иссушил реки Ифама; Его — день и ночь, свет и солнце, пределы земли, лето и весна. Эфиопия в связке лежит за Египтом, на юг, — тоже удел Энки. Где реки Ифама, певцы не знают, и я их ни с чем не свожу. Строку о драконах я кладу на одну глину с двумя чужими. Весной, в Нисан, у дома Мардука двенадцать дней поют,