АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

Никита тряхнул головой, снова сняв с нее шляпу. Затем медленно забрал с моей ладони империалы.

Гостиница «Волжский берег» стояла особняком — трехэтажное здание с колоннами и облупленными амурами на фронтоне, выкрашенное в цвет увядшей охры. Парадный подъезд сиял теплым электрическим светом. Это была единственная электрическая люстра в городе, предмет гордости хозяина. У дверей переминался швейцар в ливрее с галунами. В окнах второго этажа, где располагались люксы, горели огни — особенно ярко в угловом номере.

Никита сделал мне знак рукой и повел вдоль глухой стены гостиницы. Черный ход находился в узком проулке, куда выходили мусорные баки и кухонная дверь. Пахло прокисшими щами, рыбой и карболкой. Единственная керосиновая лампа над дверью не горела, то ли разбита, то ли не заправлена.

— Горничная Любаша, — прошептал Никита, берясь за чугунное кольцо двери, — в это время разносит чай и коньяк по нумерам. Кухонные ушли в трактир напротив, у них там перерыв между ужином и поздними закусками. Так что черный ход наш. Но тихо, умоляю, тихо…

Дверь приоткрылась с негромким, но пронзительным скрипом, от которого у меня свело зубы. Мы просочились внутрь и оказались в каменном коридоре, тускло освещенном одинокой свечой на блюдце. Пол был выложен щербатым кирпичом, стены завешаны старой мешковиной.

Никита двигался впереди с уверенностью человека, который знает этот маршрут наизусть. Мы миновали кладовую с бочками и какими-то ящиками, затем прачечную с огромными корытами и грудой мокрого белья, от которого поднимался легкий пар. Замок на двери прачечной действительно был сломан: дужка висела на одном шурупе, и дверь, по сути, держалась на честном слове.

— Сюда, — Никита потянул меня за рукав. — Дальше лестница для прислуги. Узкая, но чистая. Ведет прямо к задней двери будуара Дарьи.

Мы стали подниматься. Ступени из некрашеного дерева жалобно скрипели под каждым шагом, казалось, что этот скрип разносится по всему зданию. На площадке второго этажа Никита замер и прижал палец к губам. Из-за глухой стены, обитой зеленым сукном, доносились приглушенные голоса — мужской баритон Сычева, томный женский смех Дарьи и чей-то третий, низкий и скрипучий, как несмазанная петля.

— Гость уже там, — одними губами произнес Никита. — Быстрее.

Дверь в будуар Дарьи с черной лестницы была не заперта — то ли по недосмотру горничной, то ли по тайному уговору с Никитой. Разумеется, я допускал, что всю эту авантюру Никита не сам придумал, что все это «подслушивание» — не больше, чем спектакль. Подобный риск был. Но на другой чаше весов была возможность подслушать разговор «кукловодов» в их 'естественной среде обитания. Кроме того, устраивать подобный спектакль — слишком сложная постановочная многоходовка. Риск засыпаться был куда реальнее.

Никита нажал на ручку, и мы скользнули внутрь.

Будуар встретил нас густым, удушливым теплом и запахом духов. В камине догорали угли, отбрасывая багровые отблески на обитую шелком мебель. Ширма с китайскими цаплями, туалетный столик с батареей хрустальных флаконов, огромная кровать под балдахином — все это было погружено в колеблющийся полумрак. Единственная свеча горела перед зеркалом, но ее слабого света хватало, чтобы различать очертания предметов.

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнил я, задержавшись взглядом на кровати.

Никита быстро осмотрелся. Смежная дверь в гостиную Сычева была закрыта. Из-за нее доносился теперь уже более отчетливый разговор, хотя слова пока сливались в неразборчивый гул.

— Сюда, — прошептал Никита, указывая на тяжелую бархатную портьеру в углу. — Тут нас не увидят, даже если она зайдет переодеться. А слышно будет отлично — дверь старая, с зазором в полпальца.

Он отдернул бархат и отпрянул.

Вжавшись в угол и прикрыв ладонью рот, в нише стояла девушка.

Мерцающий свет свечи бросал темные тени на ее лицо. Убрав руку, она тихо ахнула, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Никиту.

И в этот момент я ее узнал.

Это была та самая девушка, которую я видел выходящей из пролетки вместе с Морозовым у подворья на Марьином спуске.

Это была Анна Голенева.

Я приложил палец к губам. Несколько секунд Анна смотрела на меня почти бездумным испуганным взглядом. Она снова закрыла рот ладошкой, потом в глазах ее мелькнуло узнавание.

— Мы поместимся здесь и втроем, — прошептал я, практически за руку втянув Никиту за бархатную портьеру. Анна тут же схватила меня за руку, и ее подрагивающие пальцы сжали мои.

— Господин Сычев, я ведь в Петербурге поручился, что к апрельскому освидетельствованию трассы… всё будет просто, — отчетливо раздался незнакомый скрипучий голос. — Апрель уже наступил, а простота всё та же, что и в прошлом годе. Мне-с это не по нутру.

— Ипполит Платонович, вы же не первый год знаете наши волжские обычаи, — это уже голос Сычева. Звучит подобострастно, но как будто с усмешкой. — Дело самое простое, но требует, как хорошая рыба, чтобы чешую вовремя почистили. Прежний-то хозяин той земли, помните, как упрямился? А теперь всё само пошло… в нужном направлении. Осталось только формальность соблюсти.

— Формальность эта, батенька, стоит государственного интереса, — снова тот же незнакомый голос. — И субсидия, высочайше одобренная, — не кошелек, который можно переложить из кармана в карман без шума. Меня спросят: готов ли доступ? А ежели юный господин, владелец той дачи, вдруг заупрямится, как покойный родитель? Что я тогда отвечу?

— А кто же его спросит? — рассмеялся Сычев. — Юный господин нынче весь в долгах и в расстроенных чувствах, опекун ему сочувствует, имение к концу апреля будет передано в управление надежным людям. И «вдруг» никакого не случится. Мы с вами знаем, наследник подписывает, не читая. К двадцать пятому числу, Бог даст, земля будет свободна для любых изысканий. И для любых субсидий тоже.

— Мне доносят, что мальчишка, в сущности, одинок. Имение по бумагам — убыток, так? — за стеной заскрипели половицы, будто гость принялся нервно расхаживать по комнате.

— Бумаги чисты, как апрельский лёд на Волге. Какая тут прибыль, когда имение без хозяйского глаза? — а это зазвучал чувственный голос Дарьи.

— То-то и оно, — раздался звон стекла о стекло. — Опекун, я слыхал, — ваш человек?

— Ипполит Платонович, зачем нам слова, которые могут кому-то послышаться? — вкрадчиво проговорил Сычев. — Просто скажу, опекун — человек благоразумный и понимает, что ветка должна пройти именно здесь. И что живому человеку шум поднимать не с руки, когда дело уже решено.

— Вы знаете мое условие! — резко проговорил незнакомец. — К концу апреля. Не позднее двадцать восьмого. Если к