Оскоров в ФАПе - Валерий Александрович Гуров

— А я из дома принесу банку краски, — подключился к решению Богатырёв. — Защитим металл от коррозии!

На том и порешили. Остап устанавливал импровизированные заклёпки. Алексей подавал доски. А мы с Борисом их устанавливали и прибивали к стропилам. Работали как пчёлки — быстро, эффективно и без суеты.

Крыша возрождалась прямо у меня на глазах. По груди разливалось приятное чувство удовлетворения — есть что-то неуловимо волшебное в строительстве. Если бы я не стал доктором, то освоил бы именно эту профессию.

И вот все доски были установлены, металлический профнастил загерметизирован заклёпками. Оставалось покрасить и вернуть металл на крышу.

— Дайте мне десять минут, сейчас принесу краску, — пообещал Алексей.

— И кисточку не забудь, — наставлял его Борис.

Моё же внимание привлекла еле различимая фигура вдалеке. От дома Пал Палыча отделился «муравьишка» и неспешно приближался к нам. Если это хозяин дома, то нужно срочно спускаться! Я помнил, что Богатырёв обещал сделать с Пал Палычем за его клевету в мой адрес.

Побои нам были не нужны.

— Ты напрямую беги! — посоветовал я Алексею, направляя его через поле к дороге, а значит, в противоположном направлении от дома бывшего председателя.

— Так и сделаю!

Великан убежал, оставив нас греться на солнышке уже прохладного осеннего дня.

— Господа, могу попросить вас развести огонь? — обратился я к помощникам. — Хочу вас накормить ужином в благодарность за труды.

— Это мы только за! — радостно воскликнул Боря, спрыгивая с крыши. — Это вы, уважаемый доктор, хорошо придумали!

Пока мужчины носили хворост и дрова из моей дровницы, а Бильбо нежился на солнышке, я отправился навстречу приближающейся к нам фигуре. Каждую секунду она росла, обретая черты Пал Палыча.

Мужчина, несомненно, заметил моё приближение и приветливо помахал рукой.

Это был добрый знак. Можно было надеяться, что бывший председатель настроен дружелюбно.

— Доброго вечера, уважаемый доктор! — крикнул мне мужчина, оказавшись в десятке метров от меня.

Я не любил повышать голос, поэтому вместо слов просто склонил голову в приветствии.

— Плодотворно поработали! — Мой собеседник махнул в сторону ФАПа. — Теперь можно и пациентов там принимать!

Мы сблизились почти вплотную. Пал Палыч дружелюбно улыбался и старался придать голосу мягкости.

— Да, мир не без добрых людей, — согласился я. — Помогли быстро восстановить мою обитель. Но вы же не для этого вышли из дома? Не для того, чтобы засвидетельствовать своё почтение?

Мужчина несколько смутился. Он понимал свою вину передо мной и теперь, после увещевания соседей, стыдился за ту характеристику, которую придумал новому доктору. Я был уверен, что эта перемена была связана не с угрызениями совести, но с внешним воздействием со стороны односельчан. При этом я не собирался стыдить пожилого хуторянина. Моя профессия требовала от меня специфических черт характера, таких как великодушие и всепрощение. И я был готов явить их миру.

— Нет, конечно, — подтвердил мою догадку мужчина. — Я пришёл извиниться! — Он склонился в поклоне. — Доктор, простите глупого старика за поспешные выводы?

— Павел Павлович, негоже в ваши лета спину гнуть! — Мне не нужны были ни унижения, ни самобичевания старика, я просто хотел позаботиться о его здоровье. — Я не обижен! — успокоил я бывшего председателя. — Но у меня есть одно условие!

— Всё что угодно, доктор, — смиренно согласился мужчина.

— Завтра я везу чету Ветровых в поликлинику. Вы должны поехать с нами!

На лице старика появилась искренняя улыбка. Он не выдержал и бросился меня обнимать:

— Доктор, я как раз хотел попроситься на обследование!

— Вот и договорились. — Я дружески похлопал Пал Палыча по спине. — Завтра в семь утра жду вас у ФАПа.

* * *

Тёмная ночь медленно, но неотвратимо накрывала хутор. Последний розовый отблеск на краю неба погас, и тьма хлынула из-за реки, затопив улицы до самых крыш, до верхушек деревьев и далее к небесам. Небо стало бездонным, бесконечным, чёрным. На нём, как ледяные искры, вокруг серебристого диска луны зажигались первые звёзды. Наш затерянный среди бескрайних степей хутор растворился в непроглядной тьме. Жизнь замерла в ожидании следующего дня.

В этой глубокой тишине потрескивали угли нашего костра. Вокруг его зарева оставался единственный очаг жизни. Четыре мужчины после тяжёлого, но продуктивного трудового дня весело травили байки в ожидании сытного ужина.

В кастрюле варилась рисовая каша, над огнём, на длинных палках, поджаривалась только что пойманная рыба. Рядом на мешке в ожидании углей лежал вымытый в реке картофель.

— Остап, ты бы рыбу повернул, а то будешь есть рис с углями, — посоветовал другу Борис.

— Поверну, не переживай, — отмахнулся мужчина, пробуя на вкус кашу. — Лучше соли добавь. Рис пресным получается…

Пока мужики разбирались в премудростях кулинарного искусства, я оглянулся на отремонтированный ФАП. Ещё вчера он был непригоден для работы, и вот теперь благодаря помощи добрых людей в хуторе появилось полноценное медицинское учреждение, где можно принимать и лечить пациентов.

Я невольно улыбнулся.

Ко мне подбежал Бильбо, улёгся у моих ног, зевнул, вытянул лапы и задремал. Он терпеливо ждал ужин, лишь иногда поднимая одно ухо и подслушивая нашу беседу.

— Так вот, на чём это я остановился? — возвращался к своему рассказу Борис.

— Говорил, что тебя привезли родители в чисто поле, — подсказал я.

— Верно, верно, всё так и было. — Мужчина прикрыл глаза, погрузившись в приятные воспоминания. — Привезли нас сюда двумя грузовиками, мне тогда было шесть лет. Кругом, куда ни глянь, трава. Больше ничего не было. Взрослые вокруг бегают, суетятся. До меня им и дела нет…

— Ты сидел на родительских чемоданах, как побитый щенок, — усмехнулся Остап.

При упоминании щенка Бильбо поднял ухо и приоткрыл один глаз.

— И кое-что всё-таки было! — продолжил поправлять друга программист.

— Верно, верно. Там, где сейчас магазин, стоял ЗиЛ с цистерной на семь кубов питьевой воды, а бурильщики весь день рыли нам колодец… — продолжил рассказ Боря.

— Именно у цистерны мы и познакомились. — Остап тоже предался ностальгии.

— А где ж ещё? Пить-то жутко хотелось! Лето, жара, палящее солнце и ни одного места с теньком. Помню, ты мне дал отхлебнуть водицы из твоей армейской фляги и