Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— Витя… Илья Нудельман вернулся в Союз.

Зал вокруг качнулся. Грохот ресторанного ансамбля словно провалился в ватную глухоту.

— Его мать при смерти, — продолжал шептать Серов, и каждое слово впечатывалось в сознание тяжелым свинцом. — Час назад он был задержан пограничниками в Шереметьево. Он здесь, Виктор.

Новость о задержании Нудельмана стерла реальность ресторана. Оставшаяся часть собственной свадьбы превратилась для меня в фоновый шум. Разум мгновенно переключился в оперативный режим, но логистика диктовала свои условия: ближайший борт до столицы уходил только утром.

Времени на сон не было, да он бы и не пришел. Всю ночь мозг непрерывно просчитывал варианты допроса и последствия возвращения Ильи.

Я лежал с открытыми глазами, глядя в серый потолок служебной квартиры. Рядом ровно и спокойно дышала Лена. В комнате все еще витал едва уловимый аромат ее вчерашних духов и тот хрупкий, почти иллюзорный уют первых часов семейной жизни, к которому я даже не успел привыкнуть.

Я осторожно высвободил руку из-под головы жены, стараясь не потревожить ее сон. Мозг мгновенно переключился в рабочий режим. Череп уже начал просчитывать логистику: время на сборы, запрос служебной машины до Кольцово, бронирование места на ближайший утренний борт до столицы.

Шорох простыней заставил меня обернуться. Лена не спала. Она сидела на кровати, притянув колени к подбородку, и смотрела на меня. В ее взгляде не было ни слез, ни лишних вопросов. Вчера, стоя в ЗАГСе, она выходила замуж не просто за мужчину, а за систему координат, в которой мы жили.

— Надолго? — ее голос прозвучал ровно, лишь пальцы чуть сильнее сжали край одеяла.

— Не знаю, Лена. Возникла внештатная ситуация. Мне нужно быть в Москве как можно скорее.

Она молча кивнула, откинула одеяло и встала.

— Иди в душ. Я соберу тебе вещи.

Я смотрел на ее узкую спину, на то, как она деловито, без лишней суеты достает из шкафа мою чистую рубашку, и чувствовал глухую вину. Мой медовый месяц закончился, не успев начаться.

Через три с половиной часа утренний рейс начал снижение над затянутой плотной облачностью Москвой. Международный терминал Шереметьево-2 встретил меня привычным гулом. Здесь пахло хорошим кофе, дорогим табаком и авиационным керосином. Мимо шли иностранцы в ярких куртках, сотрудники «Аэрофлота» в синей униформе, дипломаты с атташе-кейсами. Но этот фасад меня не интересовал.

Предъявив развернутое красное удостоверение старшему смены пограничного контроля, я получил провожатого — молчаливого прапорщика. Мы свернули в неприметную дверь с магнитным замком и начали спускаться. С каждым лестничным пролетом лоск международного аэропорта исчезал.

Мы остановились у двери. Прапорщик коротко кивнул и отошел в сторону.

Я прислушался. Из-за неплотно пригнанной створки доносился ровный, методичный баритон. Никаких криков, никаких ударов по столу. Работал Денисов из Второго Главка. В конторе его знали как специалиста высочайшего класса, тяжеловеса, который не пользовался дешевыми приемами физического давления. Он ломал людей логикой, неотвратимостью фактов и монотонным, изматывающим прессингом.

— … давайте вернемся к хронологии, Илья Исаакович, — негромко говорил Денисов за дверью. — Вы покинули территорию Советского Союза, имея высший уровень допуска к гостайне, разработкам по проекту реактора БН-800 и системе ОГАС. Это факт. И сразу после вашего исчезновения в программном обеспечении обнаруживаются критические уязвимости. Я не верю в совпадения. Назовите имена ваших кураторов в западной резидентуре. Кто принимал информацию?

Я толкнул дверь и шагнул в кабинет.

Допросная была стандартной: выкрашенные масляной краской стены, привинченный к полу стол с поверхностью из серого пластика, два жестких стула.

Денисов сидел вполоборота к двери, ссутулившись над раскрытой папкой. Напротив него находился Илья Нудельман.

Я внимательно посмотрел на математика, оценивая его состояние. Он не превратился в старика и не покрылся театральными морщинами, но физическое истощение было налицо. Лицо приобрело тот оттенок, который бывает у людей, долго находящихся в состоянии перманентного стресса. Он сидел неподвижно, сцепив руки на коленях, и смотрел в одну точку на столе.

Денисов медленно повернул голову. Его взгляд, цепкий и холодный, остановился на мне. В выцветших глазах контрразведчика безошибочно читалось раздражение. Для него я был тем самым оперативником, который допустил утечку носителя государственных секретов.

— Ланцев, — сухо констатировал Денисов, аккуратно закрывая папку. — Оперативно. Однако ваше присутствие здесь нецелесообразно. Идут мероприятия.

— Товарищ майор, можно вас на минуту.

Мы вышли из допросной, и я прикрыл за собой дверь. Голос мой звучал ровно. Конфликтовать с Денисовым не было нужды, мы оба делали одну работу.

— Мой недосмотр, мне и расхлебывать, — прямо сказал я. — Есть вопросы по его уходу с объекта, которые не ложатся в официальный протокол. Дай с ним поговорить.

Денисов достал из кармана пачку сигарет «Ява», неспешно размял одну пальцами и понимающе кивнул.

— Свой материал нужно дорабатывать самому, согласен. Измена Родине тут и так налицо, но он уперся: агентом не был, диверсию не готовил.

— Дайте мне пятнадцать минут, — я посмотрел Денисову прямо в глаза, используя тот самый негласный язык профессиональной солидарности. — Вы ничего не теряете, а мне нужно закрыть этот вопрос.

Оперативник задержал на мне оценивающий взгляд. Затем чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

— Пятнадцать минут, Ланцев. Не больше.

Он ушел, а я аккуратно открыл дверь. Тишину комнаты нарушало только слабое гудение люминесцентной лампы под потолком. Я пододвинул стул и сел напротив Нудельмана.

Математик медленно поднял глаза. В них не было страха. В них читалась полная опустошенность.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — его голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.

Он сглотнул, смочив пересохшие губы.

— Они мне ничего не говорят. Товарищ Денисов отказывается отвечать.

— О чем? — спокойно спросил я.

— О матери. Она в реанимации Первой градской больницы. Обширный инфаркт. Вы думаете, почему я здесь? — Илья горько, безжизненно усмехнулся. — Я прекрасно знал, что меня возьмут прямо у трапа самолета. Я просчитал это с вероятностью в девяносто восемь процентов. Но счет шел на часы. Мне нужно было только одно — увидеть ее. Вы можете узнать, она жива?

Я смотрел на него, опыт Черепа подсказывал: он не лжет. Это не легенда прикрытия. Человек добровольно пошел под арест ради призрачного шанса постоять у больничной койки матери.

— Я свяжусь с больницей сразу после нашего разговора, Илья Исаакович, — ответил я, не меняя тона. — И если это в моих силах, я