Зона категории «90» - Дмитрий Штиль
Серов, назначенный моим свидетелем, взял удар на себя. Он включил все свое оперативное обаяние. Когда свидетельница потребовала положить в таз «то, что громче всего звенит», Юрий Петрович со смехом высыпал туда горсть советской мелочи, а потом, подмигнув, добавил сверху три бутылки «Столичной» и дефицитную коробку конфет «Птичье молоко». Подружки ахнули, сопротивление было сломлено. Мы с боем прорвались на третий этаж, отгадывая загадки и выкупая каждый шаг по ступенькам звонкой монетой.
И вот дверь квартиры распахнулась.
Я шагнул в тесную прихожую, пропахшую пирогами и лаком для волос, и замер. Лена стояла посреди комнаты. В воздушном белом платье, с нежной фатой, усыпанной крошечными искусственными цветами, она была настолько прекрасна, что у меня перехватило дыхание. Вся моя оперативная паранойя, все мое знание будущего — все это показалось таким мелким и неважным по сравнению с ее сияющими глазами.
Ее мама тихо плакала, вытирая слезы краешком платка. Отец, суровый инженер, нервно теребил галстук и смаргивал влагу. Я подошел к Лене, протянул ей букет дефицитных белых гладиолусов и осторожно поцеловал в щеку. Она пахла весной и счастьем.
Затем был ЗАГС.
Официальное здание с высокими потолками, красными ковровыми дорожками и запахом мастики, которой натирали паркет. Нас пригласили в торжественный зал под величественные, громыхающие из колонок аккорды марша Мендельсона.
За массивным столом, покрытым зеленым сукном, стояла регистраторша — монументальная женщина с высокой прической и широкой лентой через плечо, на которой золотом горел герб СССР.
— Уважаемые новобрачные! — ее поставленный, звонкий голос разносился по залу. — Сегодня, в этот торжественный день, перед лицом своих родных и товарищей, вы вступаете в законный брак. Создание семьи — это важнейший шаг в жизни каждого советского гражданина…
Я держал Лену за руку. Ее пальцы были холодными и слегка дрожали. Я слушал правильные, немного казенные, но такие важные сейчас слова о долге, о любви, о ячейке общества. Потом мы ставили подписи в толстой амбарной книге актов гражданского состояния. Расписывались перьевой ручкой, которую регистраторша макала в мраморную чернильницу.
Серов торжественно подал нам блюдечко с кольцами. Два гладких, увесистых обручальных кольца из советского золота пятьсот восемьдесят третьей пробы. Я надел кольцо на тонкий палец Лены, она — на мой.
— Объявляю вас мужем и женой! Можете поздравить друг друга.
Я обнял ее и поцеловал. И в этот момент, под аплодисменты родных, под щелканье затвора фотоаппарата «Зенит» в руках приглашенного фотографа, я окончательно поверил, что моя жизнь обрела настоящий, железобетонный смысл.
После ЗАГСа была традиционная поездка к памятнику павшим воинам. Мы возлагали цветы к Вечному огню, а потом, открыв багажник «Волги», Серов разливал по пластиковым стаканчикам «Советское шампанское». Мы пили его на ветру, закусывая шоколадными конфетами прямо из коробки, смеялись, и фата Лены билась мне в лицо.
А вечером ресторан «Урал» гудел, как турбина реактора.
Свадьба пела и плясала, расколовшись на два совершенно разных, но чудесным образом уживающихся за одним столом мира.
Столы, сдвинутые классической буквой «П», поражали воображение. Закрытый город снабжался по высшей категории, и столы ломились от угощений: хрустальные салатницы с обязательным «Оливье» и «Селедкой под шубой», тарелки с тонко нарезанным финским сервелатом и бужениной, дрожащий студень с хреном, заливная осетрина, шпроты, красная икра в крошечных розетках. Пахло жареным мясом, чесноком, духами «Клима» и дорогим табаком.
По правую руку от нас гуляла родня. Моя мама, специально прилетевшая ради такого случая, то и дело промокала глаза кружевным платочком. Она сидела рядом с Лениными родителями, они тихо о чем-то переговаривались, умиляясь, следили, чтобы ни одна хрустальная рюмка у гостей не пустовала. Это был теплый, шумный, понятный мир простых советских людей.
А вот по левую руку располагался мир другой. Специфический.
Там сидела «контора». Оперативники из местного отдела КГБ. Вроде бы все в гражданском, в нарядных рубашках, шутят, смеются, пьют ледяную «Пшеничную» наравне со всеми. Но я безошибочно считывал эту профессиональную деформацию: их взгляды даже во время тостов автоматически сканировали зал, спины оставались прямыми, а пьянели они как-то слишком контролируемо.
Там же, в центре этого чекистского крыла, восседали Заварзин и Батурин. Местные начальники были в превосходном настроении. Операция с «дезой» для американцев ушла в Москву за подписью Батурина, он уже физически чувствовал тяжесть полковничьих звезд на своих плечах, и сегодня излучал начальственную благодать. Заварзин, сидящий рядом с ним, то и дело подливал коньяк.
Батурин поднялся, постучав вилкой по хрустальному фужеру. Зал послушно, уважительно стих.
— Дорогие молодожены! Виктор, Елена! — Батурин говорил весомо, с той особой правительственной интонацией, с которой зачитывают приказы о поощрении личного состава. — Я хочу поднять этот бокал за создание новой советской семьи. Виктор Сергеевич — человек у нас новый, москвич, но он уже успел доказать делом, в самых… непростых условиях, что значит настоящая офицерская честь и мертвая хватка. Мы тут, на Урале, куем ядерный щит Родины. И этот щит, Леночка, находится в надежных руках таких вот железных парней, как твой муж.
Он многозначительно, с легким прищуром посмотрел на меня, намекая на нашу общую тайну, и широко, по-отечески улыбнулся.
— Желаю вам крепкого тыла, уральского здоровья и побольше детишек! Горько!
— Горько! — тут же радостно подхватил Заварзин, и зал взорвался аплодисментами.
— Горько! Раз… два… три… пять… десять! — хором считали гости, отбивая ритм ладонями по столам.
Я повернулся к Лене. Ее глаза сияли, на щеках играл румянец. Я обнял ее за талию, притянул к себе и поцеловал под счет зала.
Когда гости наконец позволили нам сесть, за дело взялась бойкая тетушка Лены, приехавшая из Нижнего Тагила. Она самовольно возложила на себя обязанности тамады, и ресторанный зал мгновенно погрузился в пучину традиционного советского свадебного интерактива.
Сначала по рядам пустили двое детских ползунков — розовые «на девочку» и голубые «на мальчика». Гости со смехом совали туда трешки, пятерки, а кто побогаче — и красные червонцы. Я с легкой усмешкой наблюдал, как Серов, не моргнув глазом, опустил в голубые ползунки хрустящую фиолетовую двадцатипятирублевую купюру. Тетушка ахнула, оценив щедрость столичного гостя, а чекистское крыло одобрительно загудело. Победил, разумеется, «мальчик».
Потом наступило время подарков. Отдельный столик у стены стремительно обрастал символами советского благополучия. Нам дарили звенящие наборы чехословацкого