700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Шторм давно стих, но палуба всё ещё покачивалась — будто море никак не могло решить, прощать ли этот старый пароход или подождать следующей шалости капитана.

Капитанская каюта была тесна, как его же совесть, и пахла табаком, застарелой вонью и дешёвым ромом. Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом под дрожащей лампой и по традиции принимали внутрь прекрасный антисептик — для души и тела. Чтобы хоть как-то дышать, иллюминатор распахнули на всю ширь, а вентилятор на стенке пытался изобразить движение воздуха, хотя его старания превращались скорее только в лишние децибелы.

— Ты правда отпустишь этого русского? — спросил старпом. Язык у него уже заметно подрагивал, но сама душа всё ещё держалась прямо, как верёвка на бакштаге. — Ну этого… как его… лопатоносца. Пашет ведь как чёрт.

Капитан скосил глаз, покрутил бутылку и налил себе ровно столько, чтобы не обмануть ожиданий зрителей, если бы они вдруг нашлись.

— Ты посмотри на меня, — проговорил он громким голосом человека, который прошёл через все факультеты человеческой сущности и сдал экзамены без пересдачи. — Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт?

Старпом заржал — смех получился таким громким и откровенным, что даже волны за бортом, казалось, пожалели эту шутку.

Но капитан сменил интонацию и вступил в сделку с собственным стаканом:

— Пусть пашет, — сказал он, легко вращая жидкость. — У него мечта. Паспорт, свобода, берег, этот его Союз… А мечта — это лучший хомут. Работает он хорошо. И главное — закрыл нашу проблему. Он теперь на судне Кокс. И все знают — Кокс жив, хотя, наверное, половина команды и точит на нас зубы.

Он приподнял стакан, сделал глоток и закончил уже с тем ленивым достоинством, какое бывает только у людей, давно простивших себе все собственные грехи.

— Сам знаешь, где нас болтало после этого проклятого Шанхая. Ни одного приличного порта… до послезавтра.

Старпом оторвал спину от переборки. На лице его появилась бодрость человека, слышащего марши при виде денег.

Капитан наклонился ближе, как будто собирался посвятить собутыльника в тайну, на которой держится мироздание, и буквально проорал старпому в лицо:

— Послезавтра мы придем в этот Фак-Фак! Грязная вонючая голландская деревня с тремя кабаками. Левый трепанг у папуасов уже согрелся на солнце, а голландская контора местного контролёра готова прошлёпать нам любые бумаги, если по ним будут плясать гульдены. Вот там-то, в этой вонючей дыре цивилизации, мы и распрощаемся с мистером Коксом. Есть у меня умелец среди китайских деятелей торговли. Большой знаток человеческих душ. А с мистером Коксом нам уж точно в Австралию вместе не по пути!

Уголок рта капитана дрогнул, как у человека, который умеет улыбаться только на прибыль.

— А мы с тобой, мой друг, с новыми бумагами, полным трюмом трепанга и лёгкой душой, за четыре дня торжественно дошлёпаем до Дарвина и сбросим трепанг втрое дороже. Глядишь — фунтов двести нарисуется. А может, и больше. Больше, чем от честной работы — это точно.

Старпом расхохотался так громко, что невольно хотелось понять, сколько рома надо для человеческого счастья.

Капитан же, допив остатки, произнёс тише, но так сладко, будто закусывал собственными успехами:

— Вот так! Амиго!

В тени шлюпки у иллюминатора стоял человек, судьба которого и разыгрывала в этот момент без особого уважения к правилам.

Он слушал. Внимательно. Каждое слово.

И внутри него поднималась не пылкая, не мальчишеская злость, а та самая скупая холодная решимость, которая приходит не с яростью, а с тишиной — когда внутри всё уже решено и нечего больше обсуждать.

— Ясно, суки… — сказано было тихо, почти вежливо. — Ладно. Мы ещё посмотрим, чьи в лесу шишки. А в море — морские огурцы.

Октябрь 1938 года. Крыло ходового мостика парохода «Блю Баттерфляй», недалеко от порта Дарвин.

Капитан мучился с похмелья так искренне, что даже море чувствовало себя виноватым за вчерашнее возлияние и старалось меньше качать пароход. Он стоял на крыле мостика, жадно дыша прохладным утренним воздухом и мрачно разглядывая далёкие леса островка, прикрывающего путь в океан

— Что, пришёл извиняться за свои косяки! — рявкнул он на старпома, даже не обернувшись. — Спишу из твоей доли все расходы на эту грязную голландскую дыру!

Старпом, понимая, что лучше не спорить с человеком, у которого внутри живёт маленький, но боевитый дракон, услужливо протянул кружку с рассолом. Рассол был крепкий, солёный, с лёгким привкусом железа и машинного отделения. Старпом лечил на корабле им всё, от мигрени до запоров и поносов одновременно.

Кэп жадно заглотил, зажмурился от счастья, громко, самозабвенно рыгнул — и только потом чуть менее свирепо посмотрел на старпома.

— Ну? — промычал он. — Много исчезло?

— Да не очень, — старпом поднял глаза, как украинский чиновник на исповеди. — Паспорт этого Кокса и… ну, гульденов восемьдесят, может девяносто. В кассу он не сумел влезть.

Капитан фыркнул.

— Ладно! Возместишь. На премии с трепанга! Ох и нажрались мы с этой голландской селёдкой… Кто знал, что эта рыбья падаль сильнее рома…

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и наконец спросил то, что его действительно тревожило:

— Документы смотрел? А то у меня к этому моменту в глазах карусель неслась — лошадки, ослики, павлины… по третьему разу. Голландец всё подписал, что нужно?

Старпом кивнул.

— Да. И документы на трепанг, и расторжение контракта с Коксом.

Signed off in Fak-fak by agreement.

Мы чистые. Абсолютно.

Кэп довольно хмыкнул и снова уставился на мерцающие только ему огни в далеких лесах, которые теперь уже не казались такими злыми.

— Ну и славно, — буркнул он. — А русский… пусть теперь сам выкручивается. Тоже мне, мистер Кокс… дай бог, сожрёт его там какая-нибудь местная красавица. Ха-ха-ха! Нашёл где сойти на берег. Они там ещё жарят и жрут друг дружку за милую душу до сих пор!

Он снова громко рыгнул и, кажется, почувствовал себя почти человеком. Видимые только ему огоньки Фак-фака подмигнули ему в ответ.

Конец октября 1938 года. Порт Фак-Фак, Голландская Ост-Индия, западное побережье Новой Гвинеи.

Корабль встал на рейде ближе к вечеру, когда солнце уже потеряло терпение и лениво потянулось