700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

Старпом застрял на крыле мостика и, судя по дальности его крика, собирался закалить себе горло в честь морской службы. Капитан же, напротив, величественно и даже почти торжественно плюхнулся в шлюпку, надев фуражку со здоровенным крабом и важно положив на колени кожаный портфель, отбыл на берег — в поисках цивилизации, рома и человека, который подпишет все его документы.

С другого борта повар принимал припасы, ругался с поставщиками в джонках, морщился, нюхал, кивал и снова ругался — работал по призванию.

И вот в этой тропической симфонии хаоса Лёха скользнул по трапу и исчез у каюты старпома. Он действовал быстро и деловито — как человек, который уже выбирался из куда более неприятных мест. Дверь в каюту остановила его только на мгновение. Металлический ящик под койкой обнаружился сразу. Железка, заранее заточенная под все случаи жизни, чиркнула по замку, крышка хрюкнула и сдалась.

Внутри лежали бумаги — такие скучные и пыльные. Лёха выудил паспорт, seaman’s book Алекса Кокса и ещё несколько листков со счетами, расписками и пометками, которые могли заинтересовать только того, кто мечтает умереть от тоски. Этого Лёха не планировал. Несколько странных купюр и куча мелочи порадовали его значительно больше. Всё остальное он сложил обратно, хлопнул крышку — и исчез так же тихо, как появился.

Когда сумерки закрыли небо, Лёха скользнул в пустую джонку, сунул папуасу монетку и ткнул пальцем в берег. Папуасу этого оказалось мало. Он долго, путано и с большим артистизмом объяснял, что в сам порт ему никак нельзя, что там стражи, великие неприятности и маленькие штрафы, но вот до волнолома он, конечно, довезёт. Там «белый господин» прекрасно дойдёт до центра так легко, как будто родился в Фак-Факе и всю жизнь только этим и занимался.

Но Лёха до центра не дошёл. Центр Фак-Фака оказался ни хрена не близко.

Его привлекла хижина у копровой сушилки — тёмная, тихая и пахнущая дымом, кокосом и ночной свободой. Он взобрался на второй этаж, развалился на тёплой копре, и сон утащил его так стремительно, будто подписал договор без возможности возврата.

Разбудил его грохот — такой, от которого даже слону было бы не стыдно опорожниться. Лёха осторожно высунулся наружу. Его пароход «Блю Баттерфляй» уже снялся с якоря и тянулся к морю, как мартовский кот к тёплой крыше. На берегу, прямо под ним, толпа азиатов оживлённо перерабатывала копру в чудовищной машине, которая пыхтела, тряслась и дымила и вполне могла бы получить премию «Самый страшный механизм Тихого океана».

Когда Лёха всё-таки дошёл до центра деревни, он внезапно ощутил себя большим белым Буана — не по названию, а по отношению местных к его кошельку. В единственном кабаке порта он поел так хорошо, что организм наконец понял, зачем вообще люди изобрели еду.

А затем он спросил о главном.

Его вопрос — «Как добраться до Дарвина?» — привёл низкого толстенького азиата в состояние восторга, которое можно встретить лишь у детей.

— Уже никак! — радостно сообщил он. — Вон твой Дарвин! Только что ушёл в море!

Он ткнул пальцем туда, где на горизонте таяла дымка цели, которую Лёха по собственной воле только что опоздал преследовать.

— А следующий? — спросил Лёха.

Азиат задумался так тяжело, что даже табуретка под ним грустно вздохнула.

— Теперь месяца два ждать… или три… Нет, — он снова задумался, — наверное, три. Или даже четыре.

— А как же добраться? — спросил Лёха уже осторожно, опасаясь услышать что-то вроде «приплывут драконы».

Но вместо драконов азиат вдруг расплылся в широкой улыбке:

— Мы уже совсем большой порт! Центр! От нас ходят шхуны! Часто! Раз в две недели. До… ну… туда, — он указал куда-то за холмы. — А оттуда — прямо в Дарвин. Месяц — и вы там! Очень, очень быстро!

Середина ноября 1938 года. Порт Дарвин, Северная территория Австралии.

Получив у мордастого охранника свой паспорт, кучку денег и худой мешок — всё это под бодрое Велкам ту Аустралия! — Лёха шагнул в австралийский порт Дарвина из их «вшегонялки» — местного карантинного лагеря — и с хрустом почесался под утренним солнцем, которое сияло так, будто лично подписывало его пропуск в новую жизнь.

Самое удивительное заключалось в том, что у него даже не сперли деньги — и, что ещё невероятнее, вернули паспорт.

Честные, проклятые бюрократы. С такими против их честной жизни не поборешься.

Мы, разумеется, не станем утомлять читателя унылыми подробностями его путешествия: как он был пойман голландскими полицейскими, оштрафован и заставлен зарегистрироваться в мэрии, отчего в его паспорте появился штамп Fak-Fak; как болтался неделю на шхуне между новогвинейским Фак-Факом и Купангом, а потом ещё столько же трясся на австралийском каботажнике, стараясь не задавать вопросов о том, на чём работает их машина и чем так пахнет по всему пароходу.

Хватит сказать, что добрался он хотя и изрядно помятым, но живым — а это уже само по себе чудо, достойное отдельной главы.

Лоснящийся представитель под вывеской Immigration Officer с видом человека, которому выдали власть, но забыли объяснить, что к ней прилагаются обязанности, пролистал паспорт Лёхи, брезгливо поджал губы и лениво поинтересовался, где тот шлялся в последнее время.

Соответствие фото его устроило. Это был редкий случай, когда реальность наконец выглядела хуже официального документа.

— Добро пожаловать… на карантин, — сообщил таможенник тоном человека, который дарит другому новую жизнь, щедро вложив в неё две недели полного отсутствия свободы.

И тут Лёха понял, что попался.

Ему сбрили его шикарные волнистые волосы, заставили отмыться в местном душе, затем обрызгали вонючейшим раствором — из прибора, предназначенном одновременно для очищения тела и унижения духа. Следом его осмотрел врач, выдав жуткие полосатые штаны и рубаху, в которых он выглядел как беглый клоун из киевского цирка. После чего его торжественно упаковали в барак.

На две недели.

Делать там было решительно нечего. Лёха занялся самообразованием:

Он до блеска отточил карточные навыки, денег ни у кого не было и играли на щелбаны. Откуда взялась засаленная колода он даже не поинтересовался. Лёха изучил коллекцию самой грязной австралийской брани и даже попытался внести свой вклад в местную лингвистику, переведя