700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

Эффект был сокрушительный.

— Ну ты даёшь, Кокс! — хором объявили ошарашенные соседи. — Капитан у вас был просто зверь! Как ты выжил!

Помимо лингвистической практики Лёха регулярно занимался спортом на свежем воздухе — просто потому, что делать больше было решительно нечего. Под навесом стояли старая перекладина, брусья и скамья для пресса, кем-то оставленные давным-давно и, вероятно, забытые как ненужные.

Лёха же взял их в работу так усердно, что инвентарь будто ожил: перекладина заскрипела, брусья встрепенулись, а скамья смирилась с судьбой. Через пару дней у барака появился вид, словно здесь поселился тихий, но настойчивый физкультурник.

Спал он исправно. Ел — три раза в день по расписанию.

А воровать у него было нечего: бдительные австралийские блюстители порядка обчистили его ещё на входе, причём с таким усердием, что даже трусы признали за предмет роскоши и изъяли «на хранение».

Когда карантин благополучно выплюнул его обратно в мир, у Лёхи в кармане оставалось ничтожно мало денег по местным меркам — настолько мало, что даже кенгуру посмотрел бы на него с жалостью, если бы умел сопереживать.

Но он был жив, у него был паспорт, и впереди — целая Австралия, откуда наверняка ходил транспорт в его Союз.

А человеку вроде Лёхи этого более чем достаточно, чтобы неприятности начали бояться его первыми.

В порту Дарвина над Лёхой снова посмеялись добродушно, но громко — так смеются над человеком, который спрашивает, где тут ближайший поезд, в городе без железной дороги.

— Уехать отсюда? В Европу? Сейчас? — чиновник аж просиял. — Молодой человек, вы откуда? Коннунурры? О мой бог… Простите. Для вас мы, конечно, центр мира, но уж поверьте: все крокодилы давно ушли из порта, а за ними — последние редкие пароходы. Крокодилы теперь прячутся по окраинам и в море, только и ждут, когда вы решите пойти искупаться, так что лучше сперва купите билет.

Он ткнул пальцем в расписание, выглядевшее так, будто пережило три нашествия крыс.

— Вам надо в Сидней. Туда и идёт ближайший рейс. Смотрите, как вам везёт! Ваш рейс — завтра! Третий класс, еда включена. Три наших фунта.

Лёха выложил свои оставшиеся гульдены. Чиновник пересчитал их так тщательно, словно оценивал коллекцию ракушек.

— Курс самый честный, — предупредил он, и этим всё сказал.

После такого авторитетного обмана у Лёхи осталась жалкая кучка австралийских фунтов — ровно столько, чтобы купить билет и оставить себе около фунта мелочью на жизнь.

— Ваш билет, мистер Кокс, — сказал чиновник, вручая бумажку с видом человека, выдающего пропуск в лучший мир. — Добро пожаловать в настоящую Австралию. Вам несравненно повезло! Уже через две недели вы увидите Сидней!

Лёха сунул билет в карман и хмыкнул. Век бы ваш Сидней не видать.

В который раз судьба объяснила ему простую истину: если тебе, Лёха, очень надо уехать — тебя обязательно сначала задержат, а потом отправят совершенно в другую сторону.

Конец ноября 1938 года. Гавань Сиднея, порт Джэксон, Австралия.

Через две недели, войдя в порт Сиднея на австралийском каботажнике без денег, без сил, совершенно пресытившись морскими пейзажами Австралии, но с твёрдым убеждением, что местное море — изобретение сатаны, Лёха внезапно понял одну простую вещь.

Ему повезло.

Потому что там, в самом дальнем конце порта, куда загоняют самые заштатные пароходы, стоял небольшой пароход с самой родной на свете надписью.

«ИЖОРА».

Русскими буквами. Толстыми. Домашними. Как подпись на домашней посылке в армию от мамы.

Лёха, не веря глазам, соскочил с трапа, перепрыгнуk через леера,чуть не сверзившись, и рванул вперёд. Наверное, он не бегал так быстро никогда в жизни. Или, может быть, и бегал — но три месяца болтания по морям на всяких плавающих помойках сделали из него человека мягкого, пушистого и сильно подорвали атлетические кондиции нашего героя.

Он рвал вперёд, спотыкался, задыхался. Сердце колотилось где-то в боку, пот заливал глаза, лёгкие просились на посмертный покой.

В одном месте его попытались остановить какие-то доброжелательные службы порта, но Лёха пролетел мимо, отчаянно проревев по-русски что-то нечленораздельное, но крайне патриотичное, и ткнув рукой в сторону уходящего судна.

— Стьюпид рашен, — глубокомысленно пожал плечами один из умных и дисциплинированных австралийцев, всего-то с семьдесят лет как отползших от популяции каторжников и связанных с этим различных глупостей. Он важно махнул ему рукой, мол, беги уж, коль так надо.

Лёха влетел на причал — и замер.

Пароход отходил.

Метров десять воды. Может… пятнадцать. Целая пропасть между ним и спасением.

Из трубы клубился дым, винт взбивал воду. Судно медленно отваливало от причала.

Лёха, как одержимый, снова рванул вперёд — на этот раз уже просто по инерции надежды.

' Схвачусь за канат, услышат, вытащат! '

Увы.

Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.

Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.

— Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!

На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.

— Чё он там орёт? — спросил он у старшего палубной команды.

— Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!

Старпом прищурился и едко усмехнулся.

— Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!

Матрос протянул ему железную трубу — и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.

И оно стало.

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам — старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу — лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

— Ну вы сильны, Макар Трофимыч… — прошептал старший палубной команды. — Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

— А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял