Линия иной судьбы 3 - Дмитрий Соловей
Тётя Маша повысила голос, Василий снова вмешался, и для него всё озвученное стало сюрпризом. В ответ получил уже от матери, что он ей ни копейки с заработков не отдал. Васька напомнил, что вообще-то последние два года вещами сам себя обеспечивает и денег на обувь у неё не просил.
В результате тётя Маша, разрыдавшись, заявила, что раз собственный сын против неё, то пусть он сам тут и живёт, а она возвращается на Дубинку! Благо на днях Ваське как раз исполнилось восемнадцать лет — по советским меркам парень стал совершеннолетним, можно и в свободное плавание отпускать.
Борис стоял посередине этого скандала совершенно оторопевший, но моя мама, приобняв его за плечи, увела успокаивать. Он-то был прописан в доме. И его мы упоминали, когда писали заявление в Отдел коммунального хозяйства: «Просим утвердить произведенную перестройку разрушающейся деревянной веранды в жилое помещение из кирпича ввиду семейных обстоятельств».
Тётя Маша демонстративно стала собираться и греметь посудой на кухне. Вещей у Татариновых было не так много, поэтому много времени это не заняло.
Я надеялся, что утром она успокоится. Но нет. Как говорится, нашла коса на камень. К тому же это был выходной день, и мы могли помочь с переездом. Василий с самого утра молчал, но дело делал споро. Железные кровати быстро разобрали, а тяжёлый комод освободили от ящиков, чтобы не надрывать спины.
Искать дядю Гришу я не стал, прямо у Сенного рынка перехватил какого-то дедка на телеге. За четвертную и обещание выставить чекушку местной горькой старик согласился довезти пожитки тёти Маши до самой Дубинки. Мы погрузили комод, связали матрасы бечёвкой и, устроив тётю Машу рядом с извозчиком, двинулись следом по весенней краснодарской слякоти.
Тётя Маша всю дорогу сидела, поджав губы, и демонстративно смотрела в сторону, всем своим видом показывая, как мы неправы. Василий шёл рядом с телегой, упрямо глядя под ноги и стараясь не встречаться со мной глазами. Ему по-прежнему было дико стыдно.
К моему удивлению, в хату Татариновых никто не влез, не взломал замок. А судя по отсутствию пыли, тётя Маша сюда наведывалась. Уж не знаю с какими целями. Замок даже на сарае оказался целым, и, между прочим, когда Васька открыл его, чтобы проверить сарай, выяснилось, что тот наполовину заполнен дровами.
Тётя Маша тут же раскричалась на Ваську, заявляя, что это уже не его владения и нечего свой нос совать.
Борьке Белову тоже было жутко неудобно за всю эту внезапно возникшую из-за него ситуацию. Гордый Татаринов всё же порывался уйти вместе с матерью, мол, уговорит, помирится, но я его никуда не пустил. Денег у парня не было ни копейки, а отпускать друга обратно на криминальную Дубинку, я не собирался. В конце концов, я чувствовал за него ответственность.
Деньги у меня, в отличие от Васьки, имелись. Я затащил его в угол прихожей и сунул ему в карман тысячу рублей. Сказал, что даю в долг, отдаст, когда на ноги встанет. Василий пытался заикаться, что найдёт какую-нибудь подработку, но я снова отрезал, не поскупившись на подзатыльники. Нам оставалось всего ничего до выпуска из техникума. Махать лопатой он всегда успеет, а диплом химика-технолога на дороге не валяется.
— Какая ещё подработка, Вася? — шипел я. — Слушай меня сюда и не дури. До выпуска осталось всего ничего.
Васька хмуро зыркнул на меня исподлобья.
— Мы с Максимом Сергеевичем твой вопрос ещё на прошлой неделе закрыли. Директор лично звонил в управление ЗИПа. Им в центральную заводскую лабораторию и в гальванику технологи нужны позарез — они сейчас на новые тропические лаки и травление плат переходят. Так что пойдёшь ты на ЗИП. Завод союзного подчинения, чистая оборонка, министерская бронь от военкомата у тебя в кармане с первого дня работы.
Васька удивлённо моргнул, приоткрыв рот, а я продолжил:
— Далее, как и планировали, поступаешь на вечернее отделение КИППа, на технологический. Максим Сергеевич направление подпишет. Будешь днём на заводе платы травить, а по вечерам — гранит науки грызть. А ЗИП тебе ещё и оплачиваемый отпуск на время сессий давать обязан по закону. И вышку получишь, и стаж оборонный наработаешь. Так что садись за учебники. Усёк?
Василий удивлённо перевёл взгляд с кармана, где лежала тысяча, на меня. В его глазах впервые за весь этот тяжёлый день промелькнуло что-то похожее на искреннюю, пацанскую благодарность.
С мамой и бабушкой проблему питания Васьки я тоже решил. Договорился, что, как только он начнёт работать, будет отдавать часть зарплаты бабе Лизе на еду.
Слава богу, с одним другом вопрос закрыл, оставался Борис. С ним у нас одна большая и секретная проблема, закопанная в углу огорода. Два с половиной года назад мы зарыли там в стеклянных банках долю Белова от того полицая, которого сдали милиции. Семьдесят тысяч рублей дожидаются его. И как их теперь извлечь?
Ночью с лопатами на огороде? Не вариант. У Дарьи Кузьминичны чуткий сон, да и Патя под ногами крутиться будет, поднимет мяуканье на всю округу. Можно и днём, даже лучше днём. Весна, начало апреля, все на огородах копаются, землю под грядки готовят — человек с лопатой подозрений не вызовет. Бабушка на дальний край участка без нужды не полезет, мама вечно в школе, тётя Маша сама благополучно убыла на Дубинку. Оставался только Васька, и я никак не мог придумать, куда его временно удалить.
Ответ пришёл сам собой.
— Так, Вася, — прикрикнул я на него в понедельник после техникума, — чего расселся? Время дорого. Раз уж мы с ЗИПом и вечерним КИППом всё решили, хватай тетрадку и дуй прямо сейчас в институт. Нам кровь из носу нужно знать правила приёма для вечерников в этом году. Разузнай, какие справки собирать, какие экзамены сдавать и дают ли льготы тем, кто после техникумов. Давай, одна нога здесь, другая там. Заодно по дороге на Дубинку к матери заскочи, проверь, как она там обустроилась после переезда, не обижает ли кто.
Васька, замотивированный моими грандиозными планами на его будущее, спорить не стал. Быстро собрался, натянул кепку и побежал на трамвай. Едва за ним захлопнулась калитка, я повернулся к Борису и подмигнул:
— Ну что, Боря, бери в сенях вторую лопату. Пошли твой капитал из кубанского чернозёма выковыривать.
Борька мне верил — вернее, доверял, — но, предположу, некие сомнения у пацана всё же имелись. Наверняка он