Линия иной судьбы 3 - Дмитрий Соловей
По радио читали сводки новостей. В Москве только-только расстреляли Абакумова, в газетах гремели отголоски Писательского съезда, а мама Нина переживала, не закроют ли её любимый журнал «Новый мир». В самом же Краснодаре все обсуждали Маленкова и новые постановки в только что открытом зимнем Драмтеатре на улице Сталина.
Потом был Новый год. За ним покатилась январская сессия, пролетевшая для меня легко. В короткие февральские каникулы по радио неожиданно объявили об отставке Маленкова, что вызвало массу споров между мамой и Егором Лукичем — люди искренне не понимали, чего ждать от Хрущёва. Но за бытовыми заботами и бесконечной слякотью краснодарской зимы политические бури быстро забылись. Промелькнул февраль, стаял последний снег, и снова пришла бурная, пахнущая цветущими абрикосами южная весна.
В техникуме была обычная текучка. Привычные комсомольские собрания, проработка неуспевающих и моя вечная головная боль — наши девушки, которые весной 1955 года совсем расцвели. Это уже не были скромные маменькины дочки. Шестнадцати-семнадцатилетние девицы прекрасно знали себе цену и напропалую крутили парнями. Васька было рванул на свидания с Катериной Морозовой. В кино её несколько раз сводил. Потом даже подрался из-за неё на праздничных танцах к Восьмому марта в клубе имени Кирова.
Это он приревновал Катьку к какому-то пижону из швейного техникума, который посмел подойти и пригласить её на танго. Закончилось всё классически для Краснодара: разбитый нос соперника в тёмном переулке за углом клуба, треснувший штакетник и Васькин порванный карман пиджака. Пришлось мне, как комсоргу и лучшему другу, вытаскивать этого Ромео, пока дело не дошло до привода в милицию.
Татаринову я уже потом подзатыльников надавал, припомнив известную истину: «Первым делом — самолёты, ну а девушки — потом». У нас планы расписаны на годы вперёд, и капризная Катерина в них никак не вписывалась. Рекомендовал Ваське как бы между прочим рассказать Морозовой, что у его матери имеется в собственности половина хаты на Дубинке. И сделать это таким тоном, будто он хвастается, и аккуратно отследить реакцию девушки. Нет, конечно, сейчас хватало таких, которые за мужем, как декабристки, пошли бы на край света и согласились жить в шалаше, но Катька — избалованная городская девчонка — к их числу точно не относилась.
Василий поговорил с ней, как я и рекомендовал. К тому же у него совсем закончились личные накопления, и водить Морозову по кинотеатрам больше не позволяли средства. На этом их роман благополучно и затух. Ну и хорошо.
Второго апреля, в субботу, как обычно занятия у нас закончились рано, так что я как раз успел к обеду вернуться домой. Поел, сижу, наблюдаю в окно, как во дворе Патя воробья гоняет. Умный у нас котяра растёт, думаю, вскоре станет грозой всего района. И вдруг — стук в калитку. Я сразу поспешил на выход. Понятное дело, стучат чужие — свои знают про секретную защёлку и открывают калитку сами.
Окна моей комнаты выходили на владения Дарьи Кузьминичны, так что ворота с калиткой я видеть не мог. Пока сунул ноги в галоши, пока вышел на крыльцо… Оказалось, калитка уже открыта, а посреди двора стоит парень в шинели, с фибровым чемоданом и гитарой в руках.
— Батюшки! Боренька из армии вернулся! — запричитала бабушка, которая тоже услышала стук и выбежала вслед за мной.
Я и сам не верил собственным глазам.
— Борька! Да ты как⁈ Сбежал, что ли? — я кинулся обнимать друга.
— Если бы, — сиял он улыбкой. — Сокращают армию-то. Под указ я попал, Валька! Дембель!
Наши крики и шум не остались незамеченными. Тут уже и Васька высунулся из своей половины, и мама подоспела, и даже Дарья Кузьминична, взобравшись на какую-то приступочку, любопытно выглянула с той стороны забора.
Борьку обступили со всех сторон, засыпали вопросами и наконец потащили в дом. Вначале в мою комнату. В его собственной пока обитала Васькина мать. Мы, конечно, предупреждали её, что жильё придётся освободить, когда вернётся Борис, но, правда, никто не ждал Белова на полгода раньше срока.
Бабушка сразу кинулась на кухню собирать на стол — дембеля надо было срочно кормить. Расспросы продолжились уже в доме. И, конечно, разговор не мог не затронуть тяжёлую тему — смерть Бориной матери, которая случилась, пока он служил.
Далее стали обсуждать планы Белова и выспрашивать о службе. Его гитара пережила немало приключений, но всё-таки вернулась с ним на гражданку. Друг увлечённо поведал о том, сколько армейских и походных песен было на ней спето за это время.
Позже со второй смены вернулась тётя Маша, и снова началась суматоха. Я сразу заметил, что мать Василия не очень-то довольна необходимостью освобождать тёплую и уютную комнату, к которой она уже успела привыкнуть. Тётя Маша даже попыталась заикнуться, что Боря до своего отъезда в институт вполне мог бы пожить в моей комнате. Но подобные разговоры вызвали искреннее недоумение со стороны моей мамы.
Мы ведь пустили их с Василием к себе совершенно бескорыстно, когда обстановка на Дубинке стала слишком опасной из-за тех амнистированных зэков. Оплату с них никто не брал. Татариновы даже на дрова не тратились, по той простой причине, что стена маленькой комнаты, где ночевала тётя Маша, отапливалась за счёт кухонной печки, а жильё Василия обогревала голландка из большой комнаты. При этом мои мама и бабушка ютились вдвоём, а тётя Маша и Василий имели по личной комнате. Не жирно ли для тех, кто даже не считался официальным квартирантом?
Василий, слава богу, не промолчал и жёстко осадил свою мать. Тётя Маша тут же смертельно обиделась. И начала высказывать уже бабушке, которая, по мнению женщины, слишком много времени проводит на кухне, постоянно там вертится, и тёте Маше нет места ни постирать, ни приготовить. Ну, типичные такие претензии жителя коммунальной квартиры. Баба Лиза тоже молчать, в свою очередь, не стала и напомнила, что, когда Татаринова имеет доступ ко всем этим благам, почему-то пользуется нашим керогазом, а не своим. Да и