Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

— Я знаю, что это учение о равенстве, — начал я. — О том, что люди должны иметь равные права и возможности. О том, что рабочие и крестьяне должны быть не просто «материалом» для правящего класса, а должны быть движущей силой общества. Вернее, не так… класс рабочих и крестьян должен встать у руля общества. Я знаю, что ваша Революция и последующая Гражданская война была кровавой, стоила стране огромных жертв. И сейчас, когда над ней нависла угроза уничтожения, эти идеи заставляют людей идти добровольцами в Красную армию, работать в тылу, отдавать последнее фронту.

— Вы говорите об этом так… — Георгиев наклонил голову, — будто читаете лекцию. Отстраненно. Вы не чувствуете это, не живете этим.

— Да, не чувствую, — ответил я с легким раздражением. — Я не жил в вашем мире, я не могу притворяться, что социализм — моя… вера. Я вообще не понимаю, как люди одной крови могут пойти брат на брата из-за своих воззрений! У нас не было гражданский войн со времен… не знаю, вообще с каких времен. Но я понимаю, что для ваших людей, социализм… коммунизм, вера в светлое будущее — это то, что поддерживает их и ведет их за собой.

Майор резко, со стуком, поставил чашку на пол и вдруг повысил голос.

— То есть, в вашем мире нету угнетенных? Ваш царь не угнетает подневольные классы? Крестьяне не гнут спину на царских прихвостней⁈

— У нас нет крестьян.

Майор удивленно вскинул брови.

— А куда ж они делись? Кто выращивает еду?

— Автоматические заводы на орбите. Насколько я знаю…

Георгиев несколько раз совсем по-детски хлопнул ресницами, а затем удивленно покачал головой.

— Что касается угнетенных… наверное есть. Но у нас… другая структура, другая история… все другое. Я не могу пересказать ее в двух словах и… не уверен, что должен.

— Почему? — тут же насторожился майор.

— Потому что, я здесь не для того, чтобы экспортировать нашу политическую систему. Я здесь волей случая и я бы не хотел, чтобы меня воспринимали, как агента другой державы.

Гергиев какое-то время сверлил меня взглядом, потом откинулся на стену и негромко сказал.

— Это первое, о чем мы обязаны подумать, он выделил слово «мы». — Ваша техника — ваш «скаф», который может в одиночку отразить атаку нескольких рот противника. Ваш «медмодуль», который может буквально вытаскивать людей с «того света» — это настоящие чудеса. Но чудеса не в тех руках — страшнее самой разрушительной бомбы. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — кивнул я. — Вы хотите знать, на чьей я стороне. Я считаю, что мои действия красноречиво говорят сами за себя.

Георгиев молчал довольно долго, потом кивнул.

— Хорошо. Я вас понял. Давайте продолжим разговор утром. А сейчас… Иван Иванович, у вас есть еще одно одеяло? И еще чаю. Что-то меня знобит.

Я взглянул на сидевшего на скамейке у стены Кононенкова, будто впервые заметив, что нас в комнате трое, а не двое.

— Конечно, найдется, товарищ Георгиев. И одеяло, и чай с медом!

Мы поднялись, Кононенков вышел и я тоже уж, было, собирался покинуть комнату, но майор остановил меня жестом.

— Еще один вопрос, товарищ Кочубеев, пока мы не легли…

— Да?

— А если я спрошу, как вы относитесь к вождям мирового пролетариата, товарищу Ленину и его последователю, товарищу Сталину?

— Они, безусловно, знаковые фигуры в вашей истории. К сожалению, я пока не мог должным образом ознакомиться с их трудами. Российская империя пала, и они построили на ее обломках новое государство. Насколько я понял, они приложили множество усилий, чтобы она пала. Повторюсь, я не жил в вашем мире и не могу судить. Я не видел того, что видели вы. Сейчас я знаю одно: ваша страна борется за жизнь. Какой бы ни был строй, какой бы ни был флаг у вашего государства, на этой земле живут люди одной со мной крови. И я просто не могу поступить иначе, чем оказать вам любую помощь, какая только будет в моих силах.

— Вы очень осторожны в словах, товарищ Кочубеев.

— Я очень острожен в выводах.

Георгиев улыбнулся.

— Что ж… У нас еще будет время поговорить. Спокойной ночи, товарищ Кочубеев.

— Спокойной ночи, товарищ Георгиев.

Вот насчет времени-то я с Георгиев был не согласен. На улице лило, как из ведра. Природа словно отрывалась за предыдущие жаркие дни. Но даже сквозь шум дождя отчетливо слышались раскаты недалекой канонады. На крыльце, нахохлившимся воробьем, в обнимку с немецким карабином «Маузер», сидел ополченец Федор Игнатьев.

Дождь меня не смущал. Комбез был непромокаемым и, несмотря на будто бы тонкую ткань — отлично согревал. Выйдя из-под крыльца, я подставил струям воды лицо, наслаждаясь прохладным «душем». Недолгий разговор майором Георгиевым, что больше походил на допрос, вымотал меня едва ли не больше, чем лесное сражение с немцами. И, боюсь, он был не последним. Последние десятилетия приучили местных не верить никому и ничему.

По всей видимости, все будет несколько не так, как я себе на воображал. Никто не побежит по одному моему слову, восхищенный моей техникой, нет, вначале меня будут тщательно изучать со всех сторон, выяснять, насколько я идеологически выдержан, и лишь потом приступят к осторожному сотрудничеству.

Катастрофически упустив время.

Я вздохнул и медленно двинулся в сторону дома Семена.

Мог ли я их осуждать за такой подход?

Не знаю. Как я сам сказал Георгиеву — я не жил в их стране, я не видел то, что видели они. Когда против тебя на другой стороне воюет твой брат, сын или отец.

Для меня, как для простого солдата — все было предельно просто. Вот есть враг, вот есть друг. Помоги ему сам и прими помощь.

Впрочем, кто сказал, что их подходы так уж сильно отличаются от происходящего в моем мире? Что я вообще знаю о своем мире за пределами Царского Войска?

Сложные вопросы, на которые прежде, мне не приходилось искать ответов.

Когда я проснулся, ни Семена, ни Агафьи, как всегда уже не было дома. Они вставали с рассветом. Только с печки свисали худые босые ноги Евстрата.

Щурясь от не по-утреннему ярому солнцу, вышел во двор. Снова было, как в парилке. Воздух был напитан влагой. С деревьев капало, а утоптанный двор превратился в грязевую бездну. Но грязь уже подернулась сухой корочкой.

«Барт. Что нового?» — спросил я бортовой ИскИн.