Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Она влетела в их круг, не разбирая, кого хватать первым. Схватила Артёма за руку (он вздрогнул, но его глаза встретились с её – и в них мелькнуло изумление, а потом облегчение), потом бросилась к Максу, чуть не сбив его с ног в порыве объятий.

Лиза (захлёбываясь от радости, тряся Макса за плечи): «Ты тут! Говоришь! Дышишь! А я… а я думала… во льду… Кощей… жёны… всё кончено! А мы дома! Солнце! Смотри, солнце светит!»

Она отшатнулась, оглядывая их обоих, сияя, как само ладожское солнце после долгой ночи Нави. Слёзы радости текли по её щекам, но она и не думала их вытирать. Они были живы. Они были здесь. Всё остальное – потом.

Макс растерянно ухмыльнулся, поправляя рубаху после её бурного натиска. Артём смотрел на неё с тихой, глубокой улыбкой, в которой читалось: «И ты жива. И ты с нами». А Лесогор стоял, опершись на посох, его мудрые глаза под мохнатыми бровями светились тёплым пониманием и, казалось, говорили: «Ну вот, ласточки мои, и шторм пережили. Добро пожаловать в Явь».

Их путешествие из серии «пойду туда, не знамо куда» закончилось на этом солнечном дворе, под ясным небом Ладоги, среди простых звуков жизни, с тремя живыми друзьями и мудрым волхвом. Страшное путешествие в Навь осталось за плечами, но его тень и полученные уроки навсегда изменили их всех. Однако сейчас было только солнце, смех Лизы и невероятное, пьянящее чувство – ОНИ ДОМА.

Ладога. Городище крепкое-стены белокаменные, тыном дубовым опоясано, к озеру Ладожскому ладом притулилось. Солнце так и пекло, золотя тёсаные срубы, а с приозёрной стороны ветерок доносил сырость да крики чаек. На святилище бога Перуна, на взгорье, дымок курился – видать, чередной обряд шёл. Воздух гудел, как пчелиный рой: скрип телег, гул торга на площади, блеяние коз, смех ребятишек, что у причала за морошкой гонялись.

Вот уж радость‑то была! Лиза, Макс да Артём облепили Лесогора у крыльца княжьих хором. Волхв не седой, да крепкий, как корень векового дуба, лет ему под пятьдесят, не больше. Глаза мудрые, в лучах утреннего солнца, глядят спокойно.

Лиза (так и прыгает, слова путаются):

– Лесогор‑батюшко! Отколь взялись? Как мы очутились? Кощей… Навь… Лёд… Живы! Все живы! А как?!

Макс (топчется, бровью хмурит):

– Да, батя! Словно сквозь землю провалились да в Ладогу вынырнули! Сила твоя, что ль? Или боги смилостивились?

Артём (тише, но глаза горят вопросом):

– Лесогор… Там… в Чертогах Вечности… Мы видели… Постигли… Как выбрались? Силы Велеса… хватило?

Лесогор усмехнулся, бороду погладил:

– Торопитесь, чадушки, торопитесь! Рад я зело, что целы‑невредимы, силой да мудростью приросли! Но… – он прищурился лукаво, – после такого пути – баня первым делом! Надобно хворь Навью с паром выгнать, косточки распарить, дух светлый в тело вернуть! Князь Всеслав уж велел баньку натопить знатную! О прочем – после пару потного!

Княжеская баня – не избёнка, а целый терем дубовый, тёсанный ладно! Внутри просторно, жарко, парно! Полки широкие, лавки гладкие. По углам кадушки с душистыми травами: ромашкой, мятой, чабрецом. В центре – печь‑каменка раскалённая, булыжники аж багровые. Воздух дрожит от жара, пахнет дёгтем, дубом, берёзовым листом да мёдом.

Людей – тьма! Княжьи дружинники, крепкие мужики, бабы дородные, девки румяные. Без стыда, без смуты! Кто в чём: иные вовсе нагишом, другие – в долгих рубахах холщовых (мужики) да лёгких сорочках (бабы). Смех, говор гулкий, хлопанье веников, музыка живая!

Тут же банщики – мастера своего дела!

Дубокар, плечистый, как медведь, лицо красное от жара. Имя от дела: дубовыми вениками драть умело может, но с толком, для крепости.

Кропило – потоньше, ловкий, с глазами хитрыми. Тот, кто кропит каменку квасом душистым, пар поддаёт ловко, заговоры знает. В руках у него веник‑великан: берёза да пихта вперемешку.

Дубокар оглушительно окликнул, увидев новичков:

– Ага! Гости дорогие из Навьей страны! Милости просим на полок! Небось промёрзли по самую печёнку? Сейчас распарим!

И пошло‑поехало! Макса Дубокар уложил первым.

Дубокар:

– Эх, богатырь! На, держи веник дубовый! Крепись!

Макс (пыхтел, крякал под ударами):

– Ой! Жесть! Ой, жжёт! Да ты, дядька, не шкуру ли драть собрался?! О‑о‑ой! Легче!

Кропило (поддавая квасу на каменку):

– Парку, парку, Максимко! Всю нечисть навейскую выгоним!

Заговор: «Как пар лёгкий, как жар ярый – хворь долой, силу вдарь!» ШШШШШ‑ХХХ! Готов! Как чижик пропёкся!

Макс (выскочил, красный, как рак, но сияющий):

– У‑ух! Жив! Чуть не упрел, зато лёгок!

Артёма парили ласковее, берёзой да мятой.

Кропило:

– Ты, Велесов внучек, мудростью крепок, а телу парку надо! Не бойся, не обожгу!

Водил веником плавно, как бы обметая сгустки тьмы. Заговор шепчет: «Пустота уйди, сила войди! Свет Велесов в косточки, в жилочки!»

Артём (стонет блаженно):

– Ах… Тепло… Словно в материнской утробе… Спасибо, дядька…

Лизу бабы взяли в оборот! Смеялись, щебетали, как птицы, парили липовым веничком, обливали тёплой водой с мёдом.

Девка Милана (банщица местная):

– Красавица наша! Огонёк Ладин! Распарься, светись! Водичка с медком – красота да нежность!

Заговор: «Краса девичья, сила женская, вейся, светись, от хвори отмойся!»

Лиза (хихикала, визжала от щекотки и восторга):

– Ой, девоньки! Щекотно! Ой, как хорошо! Спасибо! Я вся – пар да мёд!

А потом – сам князь Всеслав. Лёг на полок, как бревно.

Дубокар (почтительно, но с огоньком):

– Княже‑батюшко! Готовы? Вжарим по‑богатырски?

Всеслав (басом):

– Жарь, Дубокар! Не жалей! Белы кости парку просят! Максимка, Артёмка! Берите веники! Помогайте! Честь вам да хвала!

И пошла плясать мыльня да парня! Трое веников (дуб, берёза, пихта) заплясали по княжеской спине и бокам! Шлёп‑шлёп‑шлёп! Пар стоял коромыслом! Князь пыхтел, как паровоз, но ухмылялся.

Всеслав:

– Вот так! Молодцы! Жарьте! Выгоняйте старую хворь! Ай да сила! Ай да пар! О‑о‑ох, баско!

Макс (старался изо всех сил):

– Держи, княже! Вот это пар!

Артём (поддавал квасу ловко):

– За Род, за Перуна, за силу русскую! ШШШШШ‑ХХХ! А после – из дубового ушата, да воды студёной! ЭХ! Хорошо!

После бани – пир горой в княжьих хоромах! Щи наваристые, каша с маслом, рыба озёрная пареная, мёд ставленный! Ели, пили, песни пели про удаль молодецкую, про сине море, про любовь да печаль. Лесогор сидел с князем, о чём‑то мудрёном шептались, поглядывая на молодых.

А